— Нежная, но яростная. Порой, казалось, будто она не ходит, а парит над землёй, и всё же в ней чувствовалась неприступная мощь. Её прикосновения ощущались как лёгкий ветерок, но воля сносила как ураган. — Я качаю головой, пока в памяти кружится калейдоскоп картинок из прошлого, и каждая последующая сдавливает сердце сильнее предыдущей. — Мама редко говорила «нет», но, если уж говорила… то переубедить её было невозможно.

Одно воспоминание всплывает на поверхность, царапая мозг изнутри своими острыми краями. Именно оно упрямо лезет наружу, и я ничего не могу с этим поделать.

— Я пытался убедить её не ходить на то свидание с Лайонелом. Бесился, что она зачеркнула прошлое и забыла отца. Но мама хотела пойти и пошла, вот и всё. Когда я видел её в последний раз, то был так чертовски зол. — Это признание на вкус как кислота и обжигает горло, пока срывается с языка.

Я несу в себе не только вину за то, как поступил с ней, но и стыд. А ещё столько проклятого сожаления, что им одним можно было бы питаться на протяжении десятка жизней.

— Я находился в том возрасте, когда был слишком взрослым для материнской ласки, поэтому мы сошлись на компромиссе. Кто-то один из нас посылал воздушный поцелуй, а второй притворялся, будто ловит его, и целовал свой сжатый кулак.

Пытаюсь сглотнуть, но тело настолько переполнено стыдом, что слюне просто некуда деться.

— Уходя, она послала мне воздушный поцелуй, а я отказался его ловить. И тут же об этом пожалел, но упрямство не позволило мне крикнуть, чтобы она вернулась. Позови я её тогда, Лайонел бы понял, что я был там и всё видел, но зато она с огромной вероятностью вернулась бы в ту ночь домой.

Горе внезапно растекается внутри, мгновенно затапливая всё тело. Язык раздувается так, что начинает душить, перекрывая кислород. Грудную клетку сдавливает и разрывает сердце на такие мелкие осколки, что оно просто перестаёт существовать. Кости слабеют, и они едва удерживают мой вес. Это всепоглощающая агония. Она проникает в каждое из чувств и въедается так глубоко, что становится частью ДНК. И останется там навсегда — такой же неизменной, как цвет моих глаз или форма улыбки.

Я стискиваю зубы, пока слёзы подступают к глазам. Намертво сжимаю кулаки — меня буквально трясёт от усилий удержать всё это в себе.

Вздрагиваю, когда маленькая рука Рев обхватывает мою ладонь. Тело инстинктивно расслабляется, позволяя её мягким пальцам переплестись с моими.

Нахмурившись, я смотрю на наши сцепленные руки сквозь размытую пелену перед глазами, задаваясь вопросом, как я, блядь, вообще здесь оказался — как мы здесь оказались.

Но больше всего мне хочется знать, в какой, блядь, момент она заставила меня влюбиться в себя.

Одинокая слеза скатывается по щеке, но смахнуть её просто невозможно. Я застываю, раздавленный одновременно и горем, и этой внезапной правдой — я, блядь, совершенно безумно влюблён в дочь убийцы моей матери.

Один Д’Амур вдребезги разбил моё проклятое сердце, а другая забрала осколки себе, собрав из них какую-то извращённую пародию на то, как оно должно выглядеть. Без понятия, бьётся ли сердце вообще, но мне, блядь, плевать. Пусть делает с ним, что хочет, теперь это её забота.

— Знаю, мне не найти таких слов, чтобы утешить тебя, — тихо произносит Рев. — Но если быть до конца честной, то в глубине души я рада, что Лайонел на свободе.

Я хлопаю глазами, отказываясь верить собственным ушам. Медленно поворачиваю голову, чтобы поймать её прямой уверенный взгляд.

— Сейчас есть отличный шанс его прикончить. И… — она почти робко пожимает плечами, — я бы с радостью им воспользовалась. Или позволила бы сделать это тебе. Плевать, главное, чтобы он сдох. — Она делает короткую паузу, а затем вкрадчиво добавляет: — Но сперва, пожалуй, заставь его помучиться.

Не знаю, можно ли влюбиться дважды, но даже этого кажется мало.

Агония не исчезает — теперь-то я знаю, что она останется навсегда, — но она слабеет, позволяя дышать чуточку легче.

— Ошибаешься, — хриплю я, и мой голос срывается на грубый низкий бас, когда я снова смотрю прямо перед собой. — От твоих слов мне действительно полегчало.

Я не плакал уже много лет, и ещё дольше никто не видел моих слёз. Последний раз это случилось в день погребения матери, где-то через неделю после приезда сюда. Я опустился коленями на сырую землю, а Роуг и Северен сидели на корточках по обе стороны от меня, положив руки мне на плечи, пока я молча рыдал.

Тогда я поклялся превратить жизнь Рев в сущий ад. А теперь клянусь, что, блядь, убью любого, кто посмеет причинить ей хоть малейшую боль.

— Расскажешь мне о своём отце и бабушке? — тихо спрашивает она. — Ты никогда толком о них не говорил.

С трудом перевожу дыхание, доставая из памяти новые болезненные воспоминания.