Её лицо искажается: она отчаянно борется со слезами и отворачивается к дицентре70, уходя от моего прикосновения. Даже обнажая передо мной душу, она умудряется держать оборону, выстроив вокруг себя стены, поэтому я убираю руку. Мне стоит колоссальных усилий не давить на неё, но, блядь, как же чертовски сильно хочется.

— А твоя мама? — допытываюсь я, чувствуя, как перехватывает горло от напряжения. — Ты рассказывала мне, какой она была при жизни. Но каково было потерять её?

Она тяжело со свистом выдыхает и несколько мгновений словно обдумывает слова.

— Лайонел был для неё всей жизнью, и в день, когда ему вынесли приговор, её горе превратилось в тюрьму — куда более страшную, чем та, в которую посадили отца.

Я бросаю на неё взгляд, замечая отрешённость в её остекленевших глазах.

— Было столько моментов, когда я ловила на себе её взгляд... в нём была просто... — она на миг запинается, подбирая слова, — чистая ненависть. Я до сих пор отчётливо помню те секунды, потому что они безумно меня пугали. Знаю, она пыталась меня не ненавидеть, знаю, что её мучила вина за то, что она пыталась меня утопить. Но ещё я знаю, что было немало дней, когда она всё равно жалела, что не довела начатое до конца.

Едва я представляю, что Реджина добилась бы своего, перед глазами всё темнеет от ярости. Пальцы до боли впиваются в ладони, в груди закипает жажда насилия. И лишь тихий голос Ревери в самый последний миг удерживает меня у края пропасти.

Рев шмыгает носом и пожимает плечами.

— Дело было вовсе не в депрессии или психозе, а исключительно в том, каким человеком была Реджина. Тебе ли не знать, какой злопамятной она бывала. Если кто-то давал ей повод возненавидеть себя, пути назад не существовало, она не умела прощать. Та любовь, которую она ко мне испытывала, была чисто инстинктивной — её хватило лишь на то, чтобы дождаться моих восемнадцати лет, чтобы я не попала в программу опеки. А к тому времени она настолько измучилась и устала от самой жизни, что ей уже не хотелось ждать, пока Лайонел получит право на условно-досрочное. Думаю, Реджина сделала одолжение нам обеим, когда шагнула с той табуретки. — Она пожимает плечами, нервно перебирая собственные пальцы, и шепчет: — По крайней мере, мне больше не приходилось видеть разочарование в её глазах каждый раз, когда я входила в комнату.

Моя верхняя губа дёргается от глубокого отвращения. К Реджине. К Лайонелу.

К самому себе.

Знала ли она вообще, каково это — быть любимой? Каково это, когда о тебе по-настоящему заботятся? Её отец был монстром, мать — глубоко сломленной женщиной, и они оба заставляли её страдать почти всю жизнь.

Я тоже монстр и тоже сделал всё, чтобы она страдала.

Стискиваю зубы, ненавидя себя ничуть не меньше, чем её родителей.

Наша травма — это не грёбаные Олимпийские игры, но во многом Ревери страдала куда сильнее и гораздо дольше, чем я. И я сам же приложил к этому руку.

Но сейчас… сейчас я хочу, чтобы ей было хорошо. Чтобы она была счастлива. Хочу, чтобы она прожила хотя бы один день без страданий. Чтобы узнала, каково это — быть любимой и желанной. Я хочу быть тем, кто воплотит всё это в жизнь.

И хочу, чтобы она возвращалась домой ко мне и видела, что на всём этом грёбаном свете нет человека, которого я жаждал бы видеть больше, чем её.

Любовь матери навсегда останется со мной, и, как бы отчаянно я ни жаждал её возвращения, чтобы снова это почувствовать, она уже никогда не вернётся. Но любви Ревери у меня никогда не было, и, кажется, сейчас она нужна мне больше, чем воздух.

— Именно поэтому я и выбрала имя Ревери, когда меняла документы, — говорит она, возвращая моё внимание к себе. — Годами я наблюдала, как мама сидит в его кресле, потерянная для мира, в другой реальности, где они снова вместе и счастливы. Мне безумно хотелось того же для себя — чтобы кто-то любил меня так же сильно. Но я понимала, что единственный способ для меня стать чьей-то мечтой71 — это если она станет моим именем.

Я открываю рот, собираясь сказать, что она пиздец как ошибается, но Рев не даёт мне и слова вставить.

— Расскажи мне о своей маме, — торопливо просит Ревери, будто почувствовав, что я собираюсь ей возразить. В её взгляде проскальзывает тень того самого, до дрожи знакомого страха, но одновременно она смотрит на меня с искренним любопытством. — Каким человеком была Кэтрин?

Я едва не рычу от досады, ненавидя то, что она всё ещё бежит от меня. Когда дело касается её, я становлюсь, блядь, до безумия нетерпеливым, но в то же время понимаю, что, если я хочу сделать всё правильно, нельзя давить на неё слишком сильно и торопить события. Так что я уступаю.

Я с шумом выпускаю воздух из лёгких. На ум приходит миллион разных прилагательных, но я выбираю два, которые полностью её характеризовали.