Я сжимаю челюсти, до безумия желая воскресить эту женщину только ради того, чтобы задушить её собственными руками. У нас с Рев много общего, но это… тут я не могу её понять. Мама любила меня и была со мной чертовски добра, оба моих родителя были такими, пусть об отце я мало что помню. Ревери провела со своей матерью куда больше времени, но это лишь продлило её мучения. Я бы лучше выбрал восемь лет с потрясающей мамой, чем восемнадцать с той, которая тебя ненавидит.

— Это не твоя вина, — твёрдо говорю я. — Ты ведь это понимаешь?

— Да, — шепчет она, но этот ответ не способен убедить ни одного из нас.

— Это был послеродовой психоз, верно? — мягко уточняю. Она резко кивает. — Симптомы продолжались и дальше, или после лечения это прекратилось?

Рев тяжело вздыхает.

— По словам её врача, психоз больше не возвращался после того самого первого приступа со мной. Понятно, что у неё остались ПТСР и депрессия, но ничего больше. Она просто… ненавидела меня. Всю мою жизнь. Когда у неё не было приступов депрессии, с остальными она вела себя совершенно иначе. — Рев горько усмехается. — К кассиру в продуктовом она относилась с большим теплом, чем ко мне. Со всеми остальными — улыбчивая, мягкая, но стоило ей посмотреть на меня, как свет в её глазах тут же гас, пока она снова не отворачивалась.

Я качаю головой. Моё возмущение Реджиной нарастает до тех пор, пока на языке не остаётся лишь привкус пепла. Одно дело — потерять контроль от гормонов и горя и попытаться утопить Рев. Это она не контролировала. Но совсем другое — прийти в себя и, пусть даже с депрессией и ПТСР, относиться к собственному ребёнку с такой ненавистью. Никакие страдания Реджины не оправдывают того, что она заставляла страдать ещё и Ревери.

— Хотел бы я, чтобы у тебя была такая же мама, как моя, — тихо говорю. — Вот кого ты заслуживала, а не ту, что досталась. Или отца.

Она уклончиво пожимает плечами, всё ещё не веря.

Когда-нибудь я смогу её убедить. И не остановлюсь, пока этого не сделаю.

— Эта татуировка, — говорю, с трудом выдавливая слова сквозь сжатые зубы. — Я так и думал, что это твой собственный рисунок. И ты сама говорила, что именно так Лайонел звал тебя в детстве.

Рев кивает.

— Он говорил, будто мама пыталась убить меня, потому что мне суждено было стать ангелом. Тогда я не понимала истинного смысла этих слов, но они заставляли чувствовать себя особенной. Я нарисовала те самые ангельские крылья и нимб, которые теперь набиты у него на шее, всего за пару недель до того, как увидела Джорджию. В ночь, когда я застала его за этим... с ней, он сказал, что Джорджия — ангел. И если я кому-нибудь расскажу, то следующей он сделает ангелом маму, а потом закончит то, что не удалось Реджине, и превратит в настоящего ангела и меня. На следующий день он сделал татуировку по моему рисунку. До сих пор не знаю, было ли это напоминанием, чтобы держать меня в узде, или же извращенным жестом любви, ради которого он решил увековечить мой набросок. В общем, прозвище мне разонравилось, но он так и не перестал меня им называть.

Да он просто конченый психопат.

Не представляю, как можно взять настолько жуткую травму собственного ребёнка и сделать из неё прозвище. Ей было шесть лет, она рисовала ангельские крылья, потому что мать пыталась её убить, и считала это чем-то особенным. Она даже не подозревала, насколько это, блядь, жутко на самом деле.

А то, что она увидела... весь тот кошмар, который Лайонел сотворил с Джорджией... Он ведь внушил ей, будто это искромсанное, изуродованное тело — такой же ангел, как и она сама. А после набил её набросок на шее, чтобы изо дня в день напоминать, как на самом деле выглядит его «ангел». Чтобы она помнила — он в любую секунду готов превратить её мать в такое же месиво…

Ярость разливается по венам, точно лава. Никогда ещё мне не хотелось поехать в Калифорнию сильнее, чем в эту самую секунду.

— Ты когда-нибудь рассказывала маме о том, что видела? — спрашиваю. — И о его угрозах?

Губы Рев сжимаются в тонкую линию, и она качает головой.

— Нет. Даже если бы она стала меня слушать, то всё равно бы не поверила, да и доказательств у меня никаких не было. Уже после приговора я набралась смелости и зашла в его сарай, а там… была просто обычная мужская берлога. Ни следов крови, ни той коробки с волосами — ничего, что подтвердило бы увиденное. Это настолько трахнуло мне психику, что я годами ломала голову, не привиделось ли всё это.

Она встречается со мной взглядом — такая мрачная и сломленная.

— Знаю, что ты считаешь, будто я не теряла родителя — во всяком случае, не так, как ты, — но я потеряла отца в ту самую секунду, когда переступила порог того сарая. А я ведь так сильно его любила. — На последних словах её голос срывается. Она поспешно отводит взгляд в землю, но я успеваю заметить, как её глаза наполняются слезами. Ревери приходится несколько раз судорожно сглотнуть, прежде чем снова заговорить. — Конечно, тебе трудно это представить, но когда-то… он был прекрасным отцом. Душа может умереть, даже если сердце всё ещё бьётся.

Я качаю головой и протягиваю руку, чтобы провести большим пальцем по её нежной покрасневшей от прохладного воздуха щеке.

— Знаю, что потеряла, малышка. Я больше в этом не сомневаюсь.