Я храню молчание, сворачивая направо и обходя парадный вход. Ревери тихо следует за мной. Я веду её за угол коттеджа, на задний двор, который выходит прямиком в небольшой открытый сад.

Сейчас тут всё кажется бесплодным и безжизненным, но в летние месяцы листва становится сочной, утопающей в ярких красках и жизни.

Я останавливаюсь у задней стены дома, прямо перед раздвижной стеклянной дверью, которая ведёт внутрь, и всматриваюсь в поникшее, высохшее растение в земле, чьи хрупкие лепестки давно пожухли и потемнели.

— Зимой она не особо симпатичная, — небрежно бросаю я. — Но весной она просто охренительно красива, а цветы становятся ярко-клубничного цвета. Мне всегда казалось немного забавным, что мама захотела стать растением под названием «разбитое сердце». Думаю, она обладала довольно мрачным чувством юмора.

— Я… — Ревери застывает на пару мгновений. — Я в замешательстве… Она — растение?

Уголок моего рта ползёт вверх в усмешке — я слишком хорошо понимаю её замешательство. Прячу руки в карманы, позволяя образу растения поблекнуть, и мысленно возвращаюсь к воспоминаниям об улыбающемся лице матери.

— Да. Я поначалу тоже не особо это понимал. Она обожала заниматься садом, и каждое лето я помогал ей полоть сорняки, сажать цветы и овощи. — Моя улыбка становится шире, уголки губ приподнимаются, и меня поглощают воспоминания о том, каким я был в детстве — гораздо более счастливым. — Только моя «помощь» заключалась скорее в том, что я просто разбрасывал землю вокруг. Но вообще да, есть компания, которая предлагает биоразлагаемые урны. — Я бросаю на Рев взгляд, пока она с любопытством разглядывает сухие лепестки, слегка наклонив голову. — Забавный факт: человеческий прах на самом деле довольно вреден для растений, но эти урны разработаны специально для этого. То есть ты хранишь в ней останки, пока не придёт время для посадки, а затем засыпаешь сверху питательные элементы и разное дерьмо для защиты корней.

— Ого, — отзывается она, и в её голосе звучит неподдельный восторг. — Это просто невероятно.

Я тихо усмехаюсь.

— Если честно, то вряд ли она вообще подозревала, что прах вреден для цветов. Да и саму эту урну изобрели от силы лет десять назад. Но если бы её не существовало, я бы точно двинулся рассудком, пока пытался сохранить жизнь всему этому дерьму.

Она тихо смеётся, и от этого звука моё сердце пропускает удар.

— А почему она захотела стать именно «разбитым сердцем»?

— Они были её любимыми, ведь в период цветения их лепестки выглядят как настоящие сердца. Думаю, мама находила в этом своего рода поэзию, в том, как наши сердца будто кровоточат, когда мы скорбим. — Я едва заметно небрежно пожимаю плечами. — Как я и сказал, немного мрачно, но в этом вся она.

Я ощущаю на себе пристальный обжигающий взгляд Ревери, но всё, что я сейчас вижу, — это моя мама. Её тёмные волосы, уложенные в растрёпанный пучок с упрямо выбивающимися тонкими прядями, мазки грязи на лице и старый, протёртый до дыр, рабочий комбинезон, с которым она ни за что не желала расставаться, несмотря на все пятна и дырки.

Я моргаю, и мир снова обретает чёткость.

— Бабушка знала о мамином желании, поэтому пересы́пала её прах в красивую урну и решила подождать, пока я вырасту, чтобы самому его посадить. Она понимала, что возможность выбрать место будет значить для меня всё. Но, полагаю, она также осознавала, что я не всегда буду жить в Калифорнии, и не хотела рисковать растением, если бы мне позже пришлось его выкапывать. Как только я узнал, что уезжаю в колледж за пределы штата, то перерыл кучу сайтов и наткнулся на биоразлагаемую урну. Пересыпал туда мамин прах и возил её с собой, пока наконец не посадил здесь, в её вечном доме.

Рев смотрит на меня не отрываясь, прежде чем тихо задать вопрос:

— И ты выбрал это место? Почему?

Я перевожу на неё взгляд и встречаюсь с её тёплыми медными глазами. Выражение её лица стало нежным, полностью свободным от недавнего гнева или беспокойства.

— Потому что ты здесь.

Она моргает, застигнутая врасплох, а затем растерянно хмурится.

— Ты могла выбрать вообще любое место в мире, и мы всё равно стояли бы здесь, точно так же — просто фон вокруг был бы другим, — говорю я, не отрывая взгляда от её растерянного лица. — Я не всегда понимал почему, но просто знал, что пойду за тобой куда угодно. Даже если бы мне пришлось тебя ненавидеть, я всё равно больше всего на свете хотел быть рядом.

Рев судорожно сглатывает и резко отводит взгляд обратно к земле. Она хмурится, будто никак не может переварить мои слова.

Я снова отворачиваюсь, давая ей время обдумать то, что я и сам до конца не осознавал, пока эти слова просто не сорвались с моего языка.

— Ты приехал сюда из-за меня.

Это не вопрос, а вывод, который она наверняка всегда понимала где-то глубоко внутри, просто никогда себе в этом не признавалась.

Я медленно киваю.