А ещё есть Рокси. Лайонел мог запросто поделиться с ней этой деталью и заставить её написать записку вместо него. То же самое касается и подражателя, если они действительно работают сообща.

Затем последнее, финальное воспоминание пробивается наружу, и в глубине моего живота словно образуется пустота, высасывающая всю кровь из лица, прежде чем затянуть в свою воронку сердце и вырвать эту мышцу из груди.

Дред.

На втором курсе, когда я ещё встречалась с Мэттом, мы пошли вместе на вечеринку в честь Дня святого Валентина. Студенческое братство выбрало тему Купидона и украсило весь грёбаный дом ангелами. У них даже были идиотские алкоигры под стать антуражу, и я помню, как во всех подряд стреляли пластиковыми стрелами с дурацкими присосками на концах. Всё это время я чувствовала себя так, будто с меня заживо содрали кожу, и я бродила среди толпы с полностью оголёнными нервами.

Мэтт чувствовал, что со мной что-то не так, и без конца спрашивал, что случилось, но я упорно делала вид, что всё в порядке. Он не верил, но ничего другого я ему говорить не собиралась.

Мэтт уже откровенно злился, и мы начали ссориться. И тут Дред словно материализовался из ниоткуда и влепил стрелу прямо мне во лоб, да так, что мелкая присоска на конце намертво прилипла к коже.

И, обращаясь прямо к Мэтту, он заявил, что, раз его стрела попала в меня, на этот вечер я стала «его ангелом». Нас обоих тут же передёрнуло. Моего парня — потому что он был ревнивым собственником. Меня — потому что Дред, сам того не подозревая, назвал меня тем самым прозвищем, которое я не могла выносить.

Мэтт был слишком занят тем, что лез к Дреду в лицо с угрозами и даже не заметил, как тот смотрит через его плечо прямо на меня, пока я изо всех сил пыталась сдержать истерику. Я кожей чувствовала: Дред знает, что я паникую вовсе не из-за стрелы, а из-за чего-то другого. Меня не покидало ощущение, будто он знал о моём срыве задолго до того, как подошёл, и именно поэтому изначально пустил в стрелу.

Как бы то ни было, Дред ткнул пальцем в небо и посреди тирады Мэтта снова назвал меня Ангелом. Получив именно ту реакцию, которую искал, и убедившись в своей догадке, он принципиально продолжал звать меня этим грёбаным прозвищем всю проклятую ночь.

И каждый чёртов раз я просто не могла скрыть, насколько глубоко меня это задевает.

Это был уже далеко не первый раз, когда Дред вычислял мои триггеры с помощью простого наблюдения, а затем использовал их как оружие против меня.

Не знаю, то ли он был слишком пьян и потом просто забыл об этом, то ли ему больше нравилось действовать мне на нервы своим «дорогая», но Дред меня так больше ни разу не назвал.

Однако, к моему огромному сожалению, Дред чертовски проницателен. Во время интервью с Коннором Лайонел называл «дорогой» исключительно мою маму, но никак не меня. И какую же татуировку Дред увидел, ещё будучи восьмилетним мальчишкой и смог описать в мельчайших грёбаных подробностях? Ту самую, которая убедила присяжных и из-за которой Лайонела признали виновным.

Ну ты и долбаная идиотка, Ревери.

Сердце обрывается, когда до меня наконец-то доходит.

Крылья ангела.

Татуировка Лайонела с крыльями ангела — это явно грёбаный детский рисунок.

Дред мог легко догадаться, что эти крылья для Лайонела нарисовала я, ведь это было его прозвищем для меня, а моя бурная реакция лишь подтвердила теорию. Скорее всего, он решил, будто я не выношу этого слова из-за того, что дорожу им, а не от ненависти к собственному отцу. И тогда он мог просто припрятать этот козырь — сделать вид, будто ничего не понял, и больше ни разу не произносить то ласковое имя после вечеринки. Всё ради того, чтобы терпеливо дождаться вот такого момента и трахнуть мне мозг таким способом, которого я никак не предвидела.

И дать ему то, чего он всегда, блядь, так хотел, — сломать меня.

— Подождите секунду, — шепчу я офицеру Хиллкресту, который всё это время терпеливо ждал.

На автомате я поднимаю глаза и обнаруживаю, что Дред пристально за мной наблюдает, как он всегда, блядь, и делает. Затем я забираю записку из его руки, и слова Рокси вновь всплывают в моей памяти, пока я перечитываю текст.

«В любом случае, это не почерк Лайонела. У меня есть письма, которые могут это доказать.»

Я кусаю нижнюю губу, когда она начинает дрожать, а грудь словно копьём пронзает острая боль.

Рокси настаивала, что это не почерк Лайонела. И хотя у меня нет причин ей верить, но интуиция подсказывает, что она не лгала. Пусть я и не помню деталей, но в этих линиях нет ничего знакомого, ни одна чёрточка не отзывается в памяти, а я ведь прочитала достаточно его злобных писем, чтобы почувствовать хоть какой-то отклик.