Она что-то бормочет, но всё же даёт стянуть с себя мокрую ткань через голову, хотя и не без жалобного стона. Я стараюсь не смотреть на её серовато-голубую кожу и не думать о том, какая она ледяная и липкая на ощупь, даже когда завожу руки ей за спину и расстёгиваю лифчик, позволяя ему упасть на пол. Инстинктивно она пытается прикрыться, но выходит у неё паршиво.

Намеренно игнорируя её грудь, я перехожу к чёрным джинсам: быстро расстёгиваю их, хватаюсь за пояс с обеих сторон и грубо дёргаю вниз. Она вскрикивает и заваливается назад, даже не пытаясь удержать равновесие.

— Приподнимись, — рявкаю я.

Кое-как она приподнимает бёдра, давая мне ровно столько места, чтобы я мог стащить джинсы чуть ниже. Они промокли насквозь и буквально прилипли к коже, так что сдирать их с её ног приходится с трудом. К тому времени, как я наконец с ними справляюсь, она уже полностью молчит, лёжа на полу с остекленевшим взглядом.

Я даже не пытаюсь церемониться с её бельём: один рывок и ткань с треском рвётся, вырывая из её горла очередной жалобный всхлип.

Вскакиваю и бросаюсь к шкафу, где держу запасные одеяла. Схватив одно, я тут же возвращаюсь к ней. Она кажется тяжёлой и обмякшей, когда я беру её за руки и заставляю сесть. Она стонет, а я максимально быстро и туго заматываю одеяло вокруг её плеч.

Я не даю себе времени на раздумья, когда подхватываю её на руки и забираюсь на кровать. Выключаю лампу и комната погружается во тьму. Я прислоняюсь к стене и притягиваю её спиной к своей груди. При её росте в сто шестьдесят семь сантиметров она и так значительно меньше моих метра девяноста пяти, но сейчас, прижатая ко мне на этой слишком огромной кровати, она кажется совсем крошечной.

Влага с её волос переходит на мою руку и простыни, и этот холод, вцепившийся в неё, словно зараза, просачивается в мои поры. Я привык погружаться в ледяную воду во время тренировок, но это лишь заставило меня ненавидеть холод ещё сильнее.

Вполне символично, что именно из-за неё лёд сейчас разъедает мои вены.

Она что-то бессвязно бормочет, но я слишком занят тем, чтобы она была плотно замотана в одеяло, и мне плевать на её слова. Для верности я крепче прижимаю её к себе, прежде чем накрыть нас обоих тяжёлым одеялом.

Не имею понятия, сколько проходит времени, пока я сосредоточен на ровном вздохе и выдохе её груди, прижатой к моей руке, но этого хватает, чтобы её сильная дрожь утихла. Всё это время я неотрывно смотрю ей в затылок; в голове пусто, я действую на одних инстинктах.

В конце концов она зашевелилась, словно пробуждаясь от глубокого сна. Я наклонил голову, чтобы лучше видеть её, и в этот момент она открыла глаза. Лунный свет, пробиваясь сквозь жалюзи в глубине комнаты, падал прямо на её лицо, подсвечивая настороженность и панику, едва заметно исказившие её черты. Осознание реальности, должно быть, настигло её мгновенно: она застыла, превратившись в камень. Эмоции на её лице сменялись так стремительно, будто на дне плотины детонировала бомба. Теперь, когда она больше не была на грани смерти, моё презрение вспыхнуло с новой силой, разъедая грудь, пока губа не скривилась в брезгливой усмешке.

Она не произнесла ещё ни слова, а я уже жалел, что спас её.

Большую часть времени я ненавижу сам факт её существования. Но если бы я бросил её умирать, это подставило бы Роуга и Северена. И хотя я часто борюсь с искушением пустить свою жизнь под откос, лишь бы уничтожить её, но я не готов разрушить жизни своих друзей.

— Теперь я могу уйти? — тихо спросила она, и в её голосе послышались колючие нотки.

Хотя больше всего на свете мне хочется, чтобы она убралась на хрен из моей постели, но что-то внутри противится тому, чтобы вот так… просто взять и её отпустить. Позволить ей просто уйти было бы слишком легко.

Она была в шаге от смерти, но сейчас жива, абсолютно нормально дышит, и меня это, блядь, просто бесит.

Я отрываюсь от стены, немного отодвигаю её и приподнимаюсь, упираясь локтем в матрас прямо над её головой. Теперь я нависаю над ней, разглядывая её профиль, пока обдумываю ответ. Она не поворачивает головы, только глазами косится в мою сторону.

Тревога, исходящая от неё, – один из моих любимых ароматов. Обожаю, когда она нервничает. Когда напугана.

Она – одновременно моя самая сильная зависимость и глубочайшее проклятие.

Я скольжу взглядом по её завёрнутой в одеяло фигуре, и в голове появляется идея.

— Нет. Я ещё даже близко с тобой не закончил.

Она пренебрежительно фыркает, и по её телу пробегает затянувшаяся дрожь.

— Последние четыре года ты пытал меня всеми возможными способами, а теперь тебе почти удалось меня убить, — говорит она охрипшим голосом. — Что ещё ты можешь со мной сделать?

Это заставляет меня рассмеяться.

Мой голос буквально сочится ядом, когда я произношу:

— Детка, я только начал.

Её верхняя губа кривится — та же реакция, что и каждый раз, когда я называю её «дорогая». Это бесит её больше всего на свете, а меня ничто не радует сильнее, чем возможность вывести её из себя.