— Прекратите! — визжу я.

Со скованными за спиной руками я мало что могу сделать, поэтому просто дико извиваюсь всем телом, пытаясь их сбросить. Но моё сопротивление лишь раззадоривает их, пока меня волокут к флагштоку в самом центре двора.

Мои глаза расширяются от ужаса, я мгновенно понимаю, что они задумали. Отчаянно мотаю головой, раз за разом повторяя «нет», пока мы приближаемся к цели. Неважно, как глубоко я зарываюсь каблуками в снег или как сильно извиваюсь: их хватка становится болезненной, обещая оставить синяки, а из горла Роуга вырывается довольный смешок.

— Отпустите меня! — кричу я, спотыкаясь на ровном месте. Они не дают мне впечататься лицом в землю, но сейчас я бы предпочла этот исход тому, что они приготовили.

Мы доходим до флагштока. Роуг крепко сжимает мои плечи, а Северен заходит за спину, чтобы расстегнуть наручники. Я умоляюще смотрю на Роуга. Его резкие, грубые черты лица – волевой подбородок, нос с едва заметной горбинкой от старого перелома и пугающие, иссиня-чёрные глаза – делают его похожим на члена байкерского клуба.

— Пожалуйста, не надо, — хриплю я, не в силах скрыть отчаяние.

Он лишь ухмыляется, и в его насмешливом взгляде нет ни капли сочувствия.

Металл на запястьях наконец поддаётся, и я невольно прислушиваюсь к щелчку. Но облегчение длится недолго: Северен тут же защёлкивает один браслет на моей руке и резко тянет её к флагштоку.

— Северен, стой! — выпаливаю я, дёргаясь всем телом.

Он не останавливается. Конечно же нет.

Вместо этого он пристёгивает второй наручник к столбу, фактически меня приковывая.

— Прости, сладкая, — лениво тянет Роуг. — Тот манекен наверху прошёл через довольно зверские пытки, и мне бы очень не хотелось, чтобы все мои труды пропали зря.

Мой безумный взгляд мечется по сторонам в безнадёжных поисках помощи. Но мы здесь одни. И несмотря на всё любопытство девчонок в общежитии, никто из них не выходит проверить, что со мной. Ни одна полицейская машина не приехала на вызов: должно быть, они поняли, что тело фальшивое. Что это был очередной жестокий розыгрыш, очередное глумление надо мной.

Уверена, что они все уже привыкли к моим мучениям за эти грёбаные четыре года.

Я всё ещё качаю головой, судорожно цепляясь за мысль, что они не бросят меня здесь.

— На улице, блядь, минус пятнадцать, Роуг! — срываюсь я. Легкие сдавливает, словно холод добрался до самых внутренностей, сжимая органы. Дышать становится всё труднее, и меня снова накрывает запредельная доза адреналина. — Пожалуйста, ребята! Вы победили, ясно? Я запаниковала и поверила, что всё это по-настоящему. Дред выиграл! Вам не нужно приковывать меня к столбу на улице, чтобы это доказать!

Роуг кладёт руку мне на плечо; его взгляд сочится покровительственным высокомерием, когда он говорит:

— Послушай, детка. У обвинений в сексуальном насилии, брошенных в адрес капитана нашей сборной по плаванию на глазах у целой аудитории, есть последствия. А ты чего ожидала? Ты могла стоить ему участия в следующих Олимпийских играх, если бы твои слова приняли всерьёз.

— Да мне никто, блядь, не поверил! — яростно возражаю, и с моих губ срывается сухой, лишённый всякого веселья смех. — Никто и никогда не воспринимал меня всерьёз, и ты это знаешь.

— Прости, детка.

В его голосе нет ни грамма сочувствия.

Стиснув зубы, я сверлю его яростным взглядом; ноздри раздуваются, пока я подавляю слёзы, обжигающие глаза. Они больше не увидят, как я плачу.

Усмехнувшись напоследок, Роуг разворачивается и уходит, даже не оглянувшись. Северен задерживает на мне взгляд, но выражение его лица такое же пустое, как нетронутый снег у меня под ногами. Затем он тоже отворачивается.

Вот так просто... они исчезают в темноте парковки. Через пару минут они уезжают на машине Роуга, оставляя меня одну, совершенно беззащитную перед беспощадной стихией.

Теперь, когда они скрылись, я даю волю слезам, и мир перед глазами снова плывёт. Подбородок дрожит; я сдвигаю наручник вниз по трубе и опускаюсь на холодную, твёрдую землю. Затем прислоняюсь к ледяному металлу, подтягиваю колени к груди и прячу свободную руку между бёдрами и животом. Снег мгновенно пропитывает джинсы, от чего задница немеет. Плечо изводит ноющей болью, но это сущая ерунда по сравнению с ледяным ветром. Он проникает под одежду, въедаясь в каждую пору; кожу стягивает болезненными мурашками, а тело колотит неукротимая дрожь. Зубы стучат; я утыкаюсь лбом в согнутые колени, позволяя одному-единственному всхлипу вырваться наружу, прежде чем заставить себя проглотить остальные.

Он хочет сломать меня, но я не позволю.

Не просто так я выживала все эти годы.

Я отомщу Дреду за это. И если переживу эту ночь, то он, блядь, за всё заплатит. Возможно, я изменю своим принципам и совершу настоящее убийство. Видит Бог, он это заслужил.

Но я не оставлю его замерзать. Этот ублюдок будет гореть.