Ревери дёргается, словно я пробудил её ото сна. Какое-то время она шевелится, а затем медленно поворачивает голову в мою сторону, хотя глаза пока не открывает. Тонкие пряди светлой чёлки съехали в сторону, открывая редкую возможность рассмотреть лицо целиком. Я замираю, вглядываясь в каждую черту и подавляя искушение сомкнуть пальцы на её горле. Длинные густые ресницы веером лежат на бледных, залитых лунным светом щеках, теряясь среди россыпи веснушек на переносице. Изящное золотое колечко в левой ноздре и ещё одно, усыпанное крошечными бриллиантами, в носовой перегородке, поблёскивает прямо над её потрескавшимися, полными губами. Кожа отливает мертвенной синевой, а рот приобрёл фиолетовый оттенок. Обычно её губы сочно-розовые, но, кажется, этот посмертный облик идёт ей гораздо больше.

Это чертовски красиво, и жаль, что не может длиться вечно.

Её глаза приоткрываются, такие пустые и сонные, но стоит ей увидеть меня, как веки снова опускаются.

Она молчит. Лишь отворачивается и сжимается в комок ещё сильнее. Честно говоря, не думаю, что она вообще поняла, кто перед ней и что происходит.

Забавно, что даже на подсознательном уровне этот ледяной ад ей кажется более привлекательным, чем моё присутствие.

Было бы больно, если бы мне не было похрен.

Вытащив из кармана ключ, я вставляю его в наручники. Металл со звоном отлетает от столба, но я быстро перехватываю цепь и тяну её на себя, вырывая руку Ревери из-под её тела, чтобы освободить и запястье. Кажется, это приводит её в чувство. Она резко дёргается, пытаясь выпрямиться, но неуклюже заваливается в сторону, как новорождённый оленёнок. Я же в это время спокойно прячу наручники в карман толстовки.

Её расширенные глаза останавливаются на мне, и черты лица тут же искажает презрение. Она пытается отползти подальше, хотя движения её остаются вялыми и заторможенными.

— Отвали от меня, — бормочет она, едва выговаривая слова.

Вот и она.

Я скучал по этому взгляду.

— Как думаешь, сколько людей видели, как мои друзья волокли тебя из общежития сегодня вечером? И что, ни один из них не пришёл проверить, как ты? Не попытался помочь?

Несмотря на бушующую вокруг метель, черное небо делает её необычные медно-карие глаза совсем темными, но я вижу вспыхнувшую в них эмоцию так же ясно, как вспышку кометы. Ярость.

Если не брать в расчёт её чёрную душу, то можно признать, что она чертовски красива. И почему-то красивее всего она именно тогда, когда хочет меня прикончить. Но мне на это плевать, потому что в голове, вытесняя всё остальное, пульсирует одна-единственная мысль — как сильно я сам хочу её убить.

Отродье человека, убившего мою мать; та, кто продолжала слепо поддерживать его вопреки мольбам поверить мне, с которыми я обращался и к ней, и к её матери, Реджине.

Они, блядь, так и не поверили.

Но, полагаю, они решили, что верить мне и не нужно, когда объявился подражатель, окончательно закрепив за мной репутацию мальчишки, который упрятал за решётку не того человека.

Я, блядь, с ума сходил, видя это грёбаное торжество на их лицах. Даже сейчас у меня нет слов, чтобы описать, что я тогда пережил. Знать правду, рвать глотку, пытаясь убедить их поверить мне, — и всё только ради того, чтобы какой-то сраный подражатель окончательно превратил меня в лжеца.

Спецагенты Барри Джонс и Джефф Лейкс публично настаивали на том, что это два разных убийцы, но ни для семьи Д’Амур, ни для всего остального мира это не имело значения. Следователи потеряли всякое доверие, и каждый для себя уже всё решил: Келлан Шарп – грёбаный лжец.

Как Барри умудряется поддерживать близкие отношения с Ревери и относиться к ней как к дочери – мне никогда не понять. Они не афишируют свою связь, поэтому и не подозревают, что я в курсе. Думаю, он простил её только потому, что она была совсем девчонкой и шла на поводу у Реджины, чего бы та ни захотела. И это я бы ещё мог понять.

Однако Ревери до сих пор наотрез отказывается признать Лайонела настоящим Локсмитом точно так же, как не замечает ни его жертв, ни их семьи.

Она даже ни разу не признала то, что её семейка сделала со мной, и это бесит меня больше всего на свете.

В детстве именно я лишился всего, в то время как она получила всё.

После того как Лайонел сел в тюрьму, она и Реджина купались в народном сочувствии: все вокруг сокрушались из-за «несправедливого» заключения её отца, заваливая их едой, подарками и бесконечной поддержкой. Когда же объявился подражатель, они потащились на телевидение и в каждом интервью хвастались, что были правы: я посадил не того человека.

А всё это время я сидел один в холодном тёмном доме, слушая, как тихо плачет бабушка, и давился безвкусными сосисками и лапшой, на которые едва хватало её мизерной пенсии. Меня травили и унижали без конца и в школе, и в интернете. Мой дом громили, слали смертельные угрозы и распускали гнусные слухи обо мне и моей матери.

Кэтрин Шарп перестала быть жертвой Локсмита, а стала женщиной, которая не справилась с ролью матери.

Ревери была бедной девочкой, оставшейся без папочки.

Я же был злобным мальчишкой, который упрятал его за решётку.

Но к Ревери её отец рано или поздно вернётся.