Одной рукой я удерживаю её в ловушке, а другой веду машину. Сквозь белую стену снега почти ничего не видно, что вынуждает меня тащиться со скоростью улитки. На улице чертовски скользко, и требуется всё моё внимание, чтобы не вылететь с дороги.

И всё же большая часть этого внимания по-прежнему прикована к ней.

— П-пожалуйста, — шепчет она.

Столь редкое слово для её рта. За последние несколько лет я не раз видел её на грани срыва, но она всегда была слишком упрямой, чтобы молить о пощаде.

Мои выходки начинались с малого: я распускал самые разные слухи – от пособничества Лайонелу в убийствах до каннибализма. Но со временем они становились всё изощреннее. Как-то раз я дождался, пока она уйдёт в душ, выкрал весь её гардероб и сжёг в костре прямо в разгар вечеринки. Или когда я угнал её машину и пустил её к обрыву, заставив её запрыгнуть внутрь и ударить по тормозам в самый последний момент, прямо у края пропасти. И это далеко не всё.

Но, пожалуй, это первый раз, когда я подтолкнул её так близко к смерти.

Спустя несколько долгих секунд она обмякает, окончательно бросая попытки сбежать от меня этой ночью.

Путь до моего общежития вместо привычных двух минут растягивается до десяти. Тем временем она отворачивается в сторону двери и сворачивается клубком, постепенно оттаивая под потоком горячего воздуха.

Если бы только это тепло могло добраться до её сердца. Но я не уверен, что даже огнедышащему дракону хватило бы сил растопить это дерьмо.

К тому моменту, как я паркуюсь у своего общежития и, обойдя машину, достаю её с пассажирского сиденья, моя злость закипает окончательно. Особенно бесит, что я живу на втором этаже, и мне приходится тащить её на себе по этой грёбаной лестнице.

Едва я захлопнул за собой дверь ударом ноги, как она снова попыталась вырваться. Что ж, я не против, поэтому отпускаю руки и усмехаюсь, глядя на то, как она с глухим стуком приземляется на пол.

Она хнычет и слабо приподнимается, пока я скидываю заснеженные ботинки. Холод всё ещё вгрызается в кости, но рядом с ней я давно привык к этому чувству.

Снег, облепивший тело Ревери, растаял, превратив её волосы в мокрые пряди светло-каштанового оттенка. На коже застыли ледяные капли, а серо-голубая бледность сделала её похожей на зомби. И всё же, глядя на неё, я не чувствую ничего, кроме презрения к этому едва живому существу на своём полу.

Кольнувшее чувство в груди усиливается, словно пытаясь доказать обратное, но я игнорирую его. Это даётся мне так же легко, как и в тот раз, когда я впервые увидел её прикованную к столбу, точно собаку.

И сейчас она дрожит на полу точно так же.

— Раздевайся, дорогая, а то умрёшь от холода, — бросаю я скучающим тоном, стягивая худи через голову.

Меня так и тянет просто отнести её в душ, чтобы она согрелась, но я слишком, блядь, вымотан, чтобы таскать её туда-сюда.

А значит, мне придётся согревать её самому.

Моя верхняя губа кривится. От одной мысли о том, чтобы делить с ней постель, не говоря уже о прикосновениях, кожа покрывается пятнами. Впрочем, её ненависть к этой затее вполне может окупить мои страдания.

— Х-хватит м-меня т-так н-называть, — невнятно бормочет она.

— Как насчёт «мисс Д’Амур»?

— П-пошёл т-ты.

Я усмехаюсь.

— Этого ты хочешь? Чтобы я тебя трахнул?

— Я л-лучше з-замёрзну н-насмерть.

Но стоит мне обойти её и заглянуть в лицо, как становится ясно: дело уже не в обычном холоде, её организм начинает сдавать. Она на грани того, чтобы отключиться; веки потяжелели, а дрожь уже далеко не такая сильная, как была несколько минут назад.

Блядь.

Адреналин вскипает в крови, и все мысли мгновенно вылетают из головы. Я действую на одних инстинктах: резко приседаю перед ней и рывком расстёгиваю её пальто. Она пытается оттолкнуть мою руку, но её движения вялые и слабые.

— Я не Р-Реджина, — бормочет она, пока я практически сдираю пальто с её плеч. Мне требуется пара секунд, чтобы разобрать её невнятную речь, и, когда до меня доходит смысл, я хмурюсь.

— Что?

Она стонет, когда я принимаюсь за её ноги и стаскиваю кожаные сапоги на каблуках вместе с носками. Она всё ещё в модном наряде, в котором была на работе, так что эта одежда ни черта не защитила её от снега.

— Ты н-назвал меня д-дорогой. Я н-не Реджина.

Я качаю головой и хватаюсь за край её кофты: у меня просто нет сил разбираться в том бреду, который она пытается нести. Сейчас она скорее мямлит, чем заикается, и у меня нет времени расшифровывать её грёбаный лепет.

— Руки вверх, — велю я, пытаясь стянуть с неё чёрную кофту с длинным рукавом; тонкая ткань легко соскальзывает с тела. Но даже в состоянии шока она упрямо пытается оттолкнуть мои руки и свернуться калачиком.

— Да твою ж мать, Ревери. Не заставляй меня срывать с тебя грёбаную одежду, — рычу я, чувствуя, как терпение подходит к концу.