Честно сказать, когда я была уверена, что мы с Дредом больше не переспим, то в глубине души даже испытала облегчение: ведь мне больше не придётся терпеть этот дискомфорт, который он причиняет, растягивая меня. Пусть со стороны я и выгляжу как мазохистка, но это та боль, без которой я вполне могу обойтись.

Он продолжает сантиметр за сантиметром в меня погружаться, пока я тяжело дышу; каждый мой короткий вдох сопровождается таким же коротким грубым толчком, и так до тех пор, пока он не входит до конца.

Обычно мне было нужно пару секунд, чтобы привыкнуть, но сейчас у меня стоят перед глазами эти ярко-красные цифры, вдохновляя покончить с этим как можно быстрее.

Проглатывая дискомфорт, я сжимаю грудь обеими руками и выгибаю спину, издавая низкий стон. Кожу покрывают тёмно-серые следы пепла, и я изо всех сил борюсь с собственным разумом, чтобы об этом не думать. Стоит мне зациклиться на том, что я пачкаюсь человеческими останками, как я рискую провести с ними всю оставшуюся ночь.

Дред даёт мне жалкие полсекунды передышки и тут же отстраняется, чтобы с силой толкнуться вновь, вырывая из моего горла резкий всхлип. Кирпичи скребут по спине, но эти острые уколы боли пронзают прямо до центра моего естества.

Он переходит на ровный, размеренный темп, вытесняя неприятные ощущения и легко заменяя их наслаждением.

— Блядь, Келлан, это так приятно, — всхлипываю я, и мои ресницы подрагивают, а голова запрокидывается назад.

Я разрываюсь между тем, чтобы просто позволить ему трахать меня в привычном темпе или попробовать ускорить процесс, что-нибудь сказав. Если я промолчу, то рискую тем, что он затянет всё дольше десяти минут, но если мои слова прозвучат фальшиво или наигранно, то рискую всё испортить.

Я бросаю взгляд на таймер в его телефоне и вижу, что уже прошло полторы минуты; сердце бешено колотится от прилива адреналина.

— Впервые я кончила, фантазируя о тебе на первом курсе, — признаюсь я, и голос мой срывается, едва слышно дрожа.

Его бёдра на секунду замирают, и он резко поднимает голову, встречаясь со мной взглядом. В нём бурлит смесь шока и подозрения, пока он пытается понять, правда ли это. Я больше не притворяюсь, что утопаю в наслаждении, а вместо этого позволяю ему увидеть мой стыд и смущение. Я говорю ему правду.

— Я... я была у себя в комнате и использовала вибратор, — продолжаю.

После секундного замешательства он снова начинает двигаться, впившись взглядом в моё лицо. Пылающее чувство внизу живота перетекает к щекам, и кажется, будто моя голова сейчас загорится.

Я чертовски нервничаю, но электрическая пульсация разливается под кожей, переполняя всю нижнюю часть тела и отдаваясь в кончиках пальцев ног. Мне хочется двигаться ему навстречу, умолять о большем, но я заставляю себя сосредоточиться на тайне, которую поклялась унести с собой в могилу.

Пожалуй, я не нарушаю эту клятву, учитывая, что я и так уже в могиле.

— Ранее в тот же день я впервые увидела по телевизору, как ты плаваешь. О-они показывали лучшие моменты национального чемпионата, и я увидела клип, где ты с-стоишь у бассейна, ожидая св-своей очереди. — Последнее слово прерывает тихий стон, он крепко сжимает челюсти, а вены на его теле, кажется, вздуваются ещё сильнее.

Я судорожно вскрикиваю, теряя остатки самообладания, когда он с силой в меня вбивается. Очевидно, что эти слова на него подействовали. И я решаю продолжать — пусть слышит всё.

— Я... я ненавидела то, насколько ты был красив, и не могла выбросить этот образ из головы. Поэтому я представляла, что ты сидишь у меня между ног и смотришь, как я использую вибратор.

— Блядь, — бормочет он себе под нос, сжимая мои бедра так, что останутся синяки.

Он снова жёстко входит, заставляя меня жалобно вскрикнуть.

Его реакция подталкивает меня, придавая уверенности, необходимой для того, чтобы рассказать ему всё в подробностях.

— В то же утро ты сказал мне что-то ж-жестокое, но мне было п-плевать. Я хотела лишь одного, чтобы ты увидел, насколько я мокрая, — снова стону, сжимая грудь руками, пока он начинает двигаться ещё глубже и жёстче. — С-с большим трудом я удерживала вибратор, потому что… потому что была слишком скользкой.

Зарычав, он отпускает мои бедра и наклоняется вперёд, упираясь сжатыми кулаками в холодную поверхность по обе стороны от меня. Его подбородок опущен, желваки на челюсти ходят ходуном, кажется, он и сам ведёт внутреннюю борьбу, вбиваясь с такой силой, что сил соображать у меня почти не остаётся. Издать хоть какой-то звук, не превратив его в стон наслаждения, становится почти невозможно.

— Я стонала твоё имя, — выдавливаю из себя. Моя рука тянется к его напряженному предплечью, и я так сильно впиваюсь в него ногтями, что на коже остаются полумесяцы — мне нужно за что-то держаться, пока он пытается отправить меня в полёт. — Снова и снова, представляя, как ты наклоняешься, чтобы вылизать меня изнутри, а потом переходишь к к-клитору.