С расширенными от страха глазами и тяжёлым дыханием я медленно поворачиваюсь к Дреду.

Он ухмыляется, и я смотрю на жемчужно-белые зубы самого грёбаного дьявола.

— Даже, блядь, не см… — начинаю, но Дред не даёт договорить.

Он снова делает резкий выпад, и я вскрикиваю, когда он меня хватает, с силой толкая к камере сгорания.

Я неистово бьюсь в его руках, впиваюсь ногтями во всё, до чего могу дотянуться.

— Нет, нет, нет! Отпусти! — кричу я.

Он не слушается. Несмотря на все мои попытки брыкаться, Дред с силой вталкивает меня прямо в распахнутую пасть печи. Я оказываюсь внутри камеры, выложенной кирпичом, и остатки пепла липнут к моим рукам и одежде. Внутри всё ещё очень тепло — она не успела до конца остыть. К счастью, мы не пользовались ею последние несколько дней. Иначе моя одежда уже давно бы вспыхнула, а кожа пошла бы пузырями и начала плавиться.

Это печь большой ёмкости, а значит, проем камеры гораздо шире обычного. Сидя внутри, я имею около пятнадцати сантиметров свободного пространства над головой и чуть меньше тридцати по бокам, и этого достаточно, чтобы встать на четвереньки и быстро ползти к выходу.

Но он стоит у самого проёма, не давая мне выбраться.

В панике я сажусь и подтягиваю колени к груди, готовая в случае чего лягнуть его со всей дури. Он был достаточно любезен, чтобы надеть на меня пальто и ботинки, а теперь я отблагодарю его тем, что засуну один из них ему в задницу.

— Дред, выпусти меня! — требую я, и мой голос предательски дрожит.

Сбоку от печи выступает небольшой компьютер, до которого его нелепо длинные руки дотянутся без труда. Стоит ему нажать на красную кнопку, и он закроет металлическую дверь, а если нажмёт на чёрную… то я поджарюсь. Буквально.

Понятия не имею, сколько времени нужно этой штуке, чтобы разогреться до максимума, но ставлю на то, что у меня есть в запасе добрых две минуты, прежде чем я вспыхну.

Я знаю, что он прекрасно видит белки моих глаз — настолько широко я их распахнула, — но в его взгляде нет ни капли сочувствия, даже на кончик иглы. Этот ублюдок лишь наслаждается зрелищем.

— Ты конченый псих, ты же в курсе? — выплёвываю я, прожигая его взглядом, который своим пламенем затмит эту проклятую печь. — Если бы это могло вернуть тех женщин, я бы сама с радостью залезла сюда ещё много лет назад.

Он подаётся вперёд, упираясь кулаками по обе стороны от моих бёдер, и оказывается прямо напротив моего лица. Я напрягаюсь и демонстративно отстраняюсь, выгибая спину, а верхняя губа брезгливо кривится.

— Они преследуют тебя? — спрашивает он, и выражение его лица кажется задумчивым, но это лишь маска, скрывающая затаившегося внутри демона. — Ты видишь их повсюду, зная, что могла спасти, но не сделала этого?

Я пытаюсь подавить слезы, но они сильнее меня. Впрочем, нечему удивляться. Ведь именно из-за моей слабости я и оказалась в этой ситуации.

— Да, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы, ненавидя то, как расплывается мир перед глазами. — Каждый день, — добавляю, и в голосе звучит горькая правда.

Он приоткрывает рот, медленно гоняя языком за щекой, и выражение задумчивости на его лице сменяется другим, словно теперь он решает, что именно хочет со мной сделать. С таким психопатом, как он, я могу лишь догадываться, к чему это приведёт.

— Как думаешь, как долго страдали жертвы, прежде чем Лайонел их убил? — спрашивает он.

Я хмурюсь.

— Не знаю.

Он склоняет голову, черные пряди падают на его холодные глаза, а губы искажает пугающая улыбка.

— Интересно, как долго, по-твоему, это длилось? Десять минут? Двадцать? Часы?

Вместо того чтобы гадать, я задумываюсь, к чему он клонит. У него всегда есть какая-то долбаная цель.

Сердце колотится, а внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Что бы он ни задумал, это точно как-то связано со временем.

Я лихорадочно соображаю, в каком направлении дать ответ. Если я скажу то, что думаю на самом деле — что Лайонел заставлял их страдать, пока смерть не становилась милосердием, — это может лишь разжечь его ярость ещё сильнее, а мысль о том, что так было и с Кэтрин, лишь усугубляет ситуацию.

Что, если мой ответ — это таймер, который он установит, запихнув меня в эту печь?

Но если скажу, что смерть была быстрой, это может обернуться против меня, когда мне, наоборот, нужно больше времени, чтобы выбраться.

— Десять минут, — наконец говорю, решив выбрать что-то среднее. Так меньше шансов его разозлить, а если он собирается сжечь меня заживо, то любая цифра больше пары минут для меня — верная смерть. Но если скажу меньше, он поймёт, что я лгу.

Дред молча смотрит на меня, словно обдумывая мой ответ. Это чертовски нервирует, от чего мышцы напрягаются до предела.