Все остальные эмоции внутри меня смешались в одну мутную массу, по цвету не отличающуюся от коричневой краски. Я больше не мог различить ни одного чувства, знал только, что их пиздец как много.

Стараясь выглядеть совершенно невозмутимым, я приоткрываю лишь один глаз.

— Я никогда такого не говорил.

Она приподнимает бровь, слегка опуская подбородок, и смотрит на меня с таким видом, будто я должен был сам обо всём догадаться.

— Тебе не обязательно это говорить.

Мне совсем не нравится этот грёбаный ответ.

Я снова закрываю один глаз.

— Ты выдаёшь желаемое за действительное.

— По-моему, ты просто отрицаешь очевидное.

— Думаю, что это было бы пощёчиной для моей матери.

Эти слова вылетели из меня раньше, чем я успел осознать, что вообще так считаю.

Олив на мгновение замолкает.

— Думаю, если учесть, в какой ситуации оказалась Ревери и через что ей пришлось пройти, это совсем не так.

Я сжимаю челюсти, почти ненавидя то, как чертовски приятно мне слышать эти слова. Даже если я не уверен, что согласен с ней.

— Она всё ещё его дочь.

— Она его не выбирала, ты и сам это знаешь. А ещё ты говорил, что Ревери не хочет иметь с ним ничего общего, и что она в такой же опасности, как и ты. После всего этого ты и правда думаешь, что она хочет быть его дочерью?

Я приоткрываю глаза и вижу, что Олив пристально на меня смотрит.

Нахмурившись, я резко говорю:

— Нет.

— И как ты считаешь, Кэтрин стала бы наказывать за это Ревери? По-твоему, твоя мама стала бы винить её за преступления Лайонела?

У меня в груди всё сжалось, и я прохрипел:

— Нет.

— Тогда какого чёрта это была бы пощёчина? Она хотела, чтобы ты был счастлив. И если Ревери способна сделать тебя счастливым, то, думаю, она сделала бы счастливой и твою маму.

Под кожей словно зашевелились насекомые, и, если она сейчас не замолчит, мне, пожалуй, придётся взять отпуск от собственного тела.

Я стону и опять закрываю глаза, чувствуя себя крайне неуютно из-за этого разговора, но ещё больше меня угнетает сама мысль о том, что Ревери способна сделать меня счастливым. И она кажется мне настолько чужеродной, что бьёт по нервам и вызывает глубокий дискомфорт.

Целовать её и заниматься с ней сексом уже было непросто, а принять мысль о том, что я мог бы построить с ней будущее или... влюбиться, — почти невозможно.

Ещё месяц назад я бы истерически засмеялся, если бы кто-то хоть на секунду допустил, что такое вообще возможно.

Но теперь я сижу и понимаю, что это, блядь, вполне может случиться. И почему-то мне совсем не до смеха.

Диван подо мной едва заметно проседает: кто-то опускается на него с предельной осторожностью. Судя по тяжёлому, сбивчивому дыханию прямо у меня над ухом, так оно и есть. Как нельзя кстати.

Улыбка трогает мои губы, и я открываю глаза только для того, чтобы вздрогнуть, увидев Джуни, которая сидит на коленях рядом со мной, в паре сантиметров от моего лица.

— Господи, — бормочу я, совсем не ожидав, что она окажется так чертовски близко. — О личном пространстве слышала, мелкая?

— Не-а, — она мотает головой и хихикает. — Не знаю, что это такое. Ты этим занимался, когда у тебя был С-Е-К-С?

Мой рот открывается от изумления.

Олив смеётся во весь голос, но, поймав мой взгляд, окончательно теряет самообладание и сгибается пополам, давясь беззвучным смехом до тех пор, пока не становится ярко-красной.

А я всё это время пребываю в полном замешательстве, пытаясь сообразить, что вообще можно ответить грёбаному трёхлетнему ребёнку. В голове пусто, так что я ограничиваюсь сухим:

— Нет.

От этого Олив начинает хохотать ещё сильнее, а Джуни к ней присоединяется, хотя понятия не имеет, в чём дело, и смеётся потому, что это делает её мама.

Я тяжело вздыхаю и качаю головой, хотя уголки губ невольно ползут вверх. Мелкая, чёрт возьми, понятия не имеет, о чем спросила, но если она вздумает развивать эту тему, то я не буду в этом участвовать.

Когда Олив наконец приходит в чувство, я бросаю на неё короткий, тяжёлый взгляд, который говорит громче любых слов: «пошла ты».

Она продолжает тихо посмеиваться, вытирая слёзы с глаз.

— О боже. Мне нужно проверить камеры, я уверена, что они засняли выражение твоего лица. Продам эту запись за кучу бабла.

Я одариваю её невозмутимым взглядом, пока Джуни забирается ко мне на колени и устраивается на груди, уже снова сосредоточившись на Bluey. Её легко увлечь, но внимание как у белки.

— Это было чертовски травмирующе, — говорю я, в ответ на что раздаётся громкий хохот.

— Подожди. Дальше будет только хуже, дружище. Особенно когда она научится писать слова по буквам.

Я притягиваю Джуни к себе, прижимаясь щекой к её щеке, и крепко сжимаю, пока она не начинает визжать и хихикать.

— Не-а, она навсегда останется такой крохой. Правда, Милашка-Джуни?

— Не-е-ет, — протягивает она, продолжая смеяться.

— Я буду больше и сильнее тебя.

— Не-а-а-а, — дразнюсь я, подражая её детскому тону.