— Что, сказать больше нечего?

— Мне есть что сказать. Теперь ты готова меня послушать?

Она вопросительно выгибает бровь, ожидая ответа. Я скрещиваю руки на груди:

— Я не думаю о ней, когда сижу на толчке.

Её лицо искажается от раздражения.

— Думаешь, — сухо отрезает она. — Но дело не в этом. Ты последние четыре года так глубоко проник в её задницу, что удивительно, как ты раньше не решился залезть к ней в трусы.

Я бросаю взгляд на Джуни, которая всё ещё слишком занята, чтобы услышать оплошность Олив, а затем устремляю суровый, прищуренный взгляд на свою бывшую лучшую подругу.

— Мне жаль, что всё до этого дошло, но иногда людям просто не суждено быть вместе. Дом забирай себе. Мы составим график посещений для Джуни и будем вести себя прилично ради неё. А дальше мы будем хранить друг о друге тёплые воспоминания.

Олив фыркает, её глаза искрятся весельем. Моя попытка «развестись» её ничуть не смутила, и она лишь криво усмехается:

— Мило.

— Да плевать, — ворчу я, переводя взгляд на Bluey. — Марк уже разобрался с видео, да и после вчерашнего мы с ней, возможно, уже закончили. Лайонел звонил Ревери и раскрылись некоторые тайны.

Веселье исчезает с её лица, уступая место серьёзному, но более мягкому взгляду.

— Ладно, — говорит она тихо. — И что это за тайны?

С многострадальным вздохом я пересказываю всё, что узнал от Ревери, разумеется, опуская подробности того, как мы занимались оральным сексом прямо перед звонком Лайонела.

При одной мысли об этом живот скручивает, а в груди всё от боли сжимается. Сегодня я буквально сходил с ума от ярости, просто потому что отчаянно хотел отмотать время назад, к тому самому моменту, но не мог.

Олив замирает на несколько долгих мгновений, переваривая информацию и уставившись невидящим взглядом в экран телевизора. Лайонел убил Оливию после Джорджии, и я бы солгал, если бы сказал, что не жажду узнать, что она сейчас думает и чувствует по этому поводу.

И я бы солгал, если бы сказал, что не надеюсь, будто это поможет и мне самому наконец-то понять, что я чувствую.

Когда Олив снова на меня смотрит, то её глаза блестят от слёз, но в них нет злости, только грусть.

— Чертовски жаль девочку.

Я киваю, стараясь сглотнуть, и пытаюсь сосредоточиться на Джуни, чтобы отвлечься от мыслей о рассказе Ревери. Но это была ошибка, ведь я смотрю на маленькую девочку, почти такого же возраста, какой была Ревери, когда Реджина пыталась её утопить. И теперь мне будто в глотку запихнули огнемёт, спустили курок, и внутри всё накрыло огненными волнами.

Джуни охренеть какая крошечная. Ещё же совсем ребёнок, ради всего святого. А та Ревери, что видела всю жестокость убийства Джорджии, была всего на три года старше неё.

Я быстро отвожу взгляд, мне нужно думать о чём угодно другом, иначе я взорвусь.

— Но ведь тот Келлан тоже чертовски бедный мальчик, — тихо говорит Олив, имея в виду восьмилетнего меня. И я снова перевожу на неё взгляд.

Ей вообще плевать, что она пару раз выругалась. То ли она отвлеклась, то ли Джуни сама чувствует, что сейчас не время, и не сводит глаз со своего Busy House.

— Ты имеешь право злиться, — продолжает она. — И я не буду тут сидеть и делать вид, что сама не задавалась этим «а что, если». Но это лишь одно из миллиона других «а что, если». А что, если бы тебя увидел Лайонел, когда приехал за Кэтрин? А что, если бы ты пошёл к другу, как и должен был, и не увидел бы Лайонела, и тогда его вообще бы не поймали? А что, если бы я не пошла к подруге, и моя мама осталась бы дома, и не пошла бы в тот бар, где познакомилась с Лайонелом? А что, если бы весь мир поверил тебе? Вариантов того, как всё могло сложиться иначе, бесконечно много, но ни один из них ни черта не меняет.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она перебивает:

— С четырёх лет Ревери жила каждую минуту под постоянной угрозой в собственном доме. Которая исходила от двух людей, которые должны были её защищать. Ей некуда было деться, кроме этого места, где она жила рядом с теми, кто в тот или иной момент желал ей смерти. А что ещё хуже: один из них действительно пытался её убить. А потом она увидела, на что способен другой, такое, что любого нормального человека просто уничтожило бы. Эту боль и ужас, которую ни ты, ни я никогда не поймём.

Уставившись в пол, я до боли сжимаю челюсти и просто киваю.