— Что касается тебя, то ты потерял мать при ужасающих обстоятельствах, пережив до этого смерть отца. Эту боль я понимаю, и я бы пожелала её разве что самому Лайонелу. Но чего я никогда не пойму, так это того ада, через который ты прошёл, когда выдвинул обвинения против него. Взрослые ломаются под гнётом даже половины того, с чем тебе пришлось сталкиваться с восьми лет и по сей день. Миллионы людей годами травили, буллили и откровенно терроризировали тебя только за то, что ты был единственным, кто смог упрятать Локсмита за решётку. Никто не может отнять у тебя всё это. Никто не может отнять твою травму. И никто из тех, кто был вовлечён, не может сказать, что им было хуже, чем тебе. Ревери хранила то, что могло изменить всё, через что ты прошёл. Может, она и не смогла бы тебя спасти, может, её признание ничего бы не изменило. Мы этого уже никогда не узнаем. Но она даже не попыталась, и вот что причиняет тебе боль.

У меня в груди всё словно натянуто, как струна, и я не могу вдохнуть, чтобы ответить.

Олив делает голос ещё мягче и говорит:

— Но мы точно знаем, что, если бы шестилетняя девочка пошла против серийного убийцы, который до сих пор обводит вокруг пальца грёбаное ФБР, с ней случилось бы нечто ужасное.

Я сжимаю челюсти так, что, кажется, сейчас сотру зубы в порошок, и снова киваю.

Просто я не знаю, как перестать её ненавидеть, как перестать злиться, когда я делал это почти четырнадцать лет.

— Я не проходила через то, что ты, — говорит Олив спустя несколько минут гнетущей тишины. — Никто не проходил, кроме тебя, Келлан. А значит, никто не имеет права указывать тебе, что чувствовать.

Боже, как же я ненавижу, что иногда меня так легко прочитать, чёрт возьми. Удивительно, как мир вообще считает меня таинственным, если я никогда не умел скрывать своих чувств, по крайней мере, когда дело касается Ревери.

— Но если хочешь знать моё мнение...

— Хочу.

— Позволь себе злиться, но не дай этой злости сожрать тебя живьём. Иди сегодня домой и злись. Будь в ярости столько, сколько нужно, дай этому чувству выйти. Срывайся, бесись, проломи пару грёбаных стен, делай всё, что нужно, чтобы выплеснуть это из себя. Ты имеешь на это полное право. Но как только прочувствуешь всё до конца, то отпусти. Вы оба тогда были детьми, но прожили две совершенно непохожие жизни с глубокой, но разной травмой, и ни одна из них не менее значима, чем другая.

Взгляд падает на Джуни, и меня словно бьют в грудь от того, насколько она чиста и невинна. Невозможно даже представить, что Ревери была такой же крохой, когда переживала весь тот ад.

— Двое людей могут страдать одновременно, Келлан, — тихо говорит она. — Это не обязательно должно быть «либо ты, либо она», и не нужно сравнивать, чья боль сильнее.

Я тяжело выдыхаю, зажмуриваюсь и откидываю голову на спинку дивана.

Олив уже не в первый раз приходится приводить меня в чувство, когда я на грани безумия. Забавно, что в эпицентре всего этого всегда одна и та же чёртова блондинка. Она мучает меня сильнее, чем когда-либо мучил её отец, только другим способом.

Мы сидим несколько минут в тишине, пока я обдумываю слова Олив.

Часть меня хочет свалить эту злость в общую кучу, построить из неё крепость и до конца своих дней гнить в своей золотой клетке. Но, если честно, я так, блядь, устал от этой ярости. Я так долго злился, что просто разучился чувствовать что-то ещё.

По крайней мере, я так думал. Последние несколько недель всё медленно меняется, и несмотря на то, что я до сих пор борюсь с чувством вины, это как глоток свежего воздуха.

Хотя это идёт вразрез со всем, что я делал с первого курса, Олив права. Мне нужно выпустить эту жгучую ярость, кипящую где-то глубоко внутри, а потом, блядь, просто взять и всё отпустить.

— Так, э-э.… вы теперь встречаетесь? — спрашивает Олив, возвращая меня к реальности.

Не открывая глаза, я бормочу:

— Дай определение слову «встречаетесь»?

Я чувствую, насколько она не впечатлена, особенно зная, что я выложил наше фото в сеть. Представляю, как она сейчас сверлит меня своим вечно невозмутимым взглядом.

— Вы занимаетесь С-Е-К-С-О-М.

Я не могу сдержать ухмылку. Присутствие ребёнка делает такие разговоры куда интереснее.

— По-моему, мы это уже выяснили.

Она закатывает глаза — я чувствую это, даже не глядя.

— Вы испытываете друг к другу чувства?

Моя улыбка гаснет.

— Дай определение слову «чувства».

— Келлан Джеймс, — бросает она, и от нетерпения её голос становится колючим и резким.

Я фыркаю. Её «мамочкин» тон на меня не действует, даже если порой она берет на себя эту роль, хотя старше меня всего на три года.

— Не знаю, как на это ответить, Олив Пайпер. Чувства есть. Но не уверен, что все они положительные. — Я выдерживаю паузу, позволяя тишине повиснуть в воздухе, сопротивляясь желанию произнести эти слова вслух. — Впрочем, я также не могу сказать, что все они отрицательные.

— Ну что за типичный мужик, — стонет она. — Значит, ты в неё влюбляешься, но изо всех сил сопротивляешься. Теперь мне всё ясно.

С тем же успехом она могла бы разрубить карате-ударом канаты, на которых держалось моё сердце, чтобы оно рухнуло вниз, а потом прописать мне вертушку в живот. В общем, моё сердце теперь совсем не там, где должно быть, и я не могу дышать.