— Ненавидь меня, пока можешь. Ведь сейчас я в твоих руках, где Лайонел с лёгкостью до меня доберётся. И тебя со мной он не заберёт.

Моя улыбка полностью сходит с лица. Я смотрю на него пустым взглядом, чувствуя себя такой же мёртвой внутри, какой окажусь в самом ближайшем будущем.

— А когда я исчезну, мы оба знаем, что я уже не вернусь.

Без названия

Глава 24

ДРЕД

Мышцы горят от напряжения, когда я отталкиваюсь от бетонной стены и рассекаю воду. Руки слабеют, и с каждым гребком дыхание становится всё тяжелее.

Но я продолжаю плыть.

Потому что, как только я остановлюсь, потухнет и моё желание жить.

Я проплываю ещё два круга, прежде чем становлюсь физически неспособен пошевелить хоть одним мускулом. Как бы сильно меня ни искушало желание просто позволить себе пойти ко дну, я не могу так предать свою мать.

Из последних сил я упираюсь ладонями в холодный бортик и выталкиваю себя из воды. Мышцы отказывают, и я едва не впечатываюсь лицом в бетон, но успеваю отползти на безопасное расстояние и рухнуть на пол, пока ноги остаются по щиколотку в воде.

Я тяжело дышу, перед глазами всё плывёт несмотря на то, что моё тело неподвижно. Каждый вдох обжигает грудь, словно я вдыхаю стекловолокно, а конечности вибрируют так сильно от напряжения, что со стороны кажутся застывшими.

Это именно то, что мне было нужно — сделать физическую боль настолько оглушительной, чтобы она перекрыла душевную. На двадцать блаженных минут я погружаюсь в абсолютную тишину, пока мой организм пытается прийти в норму.

До тех пор, пока тело не успокаивается и мысли не начинают возвращаться обратно сначала медленно, а потом все сразу.

Я сражаюсь с желанием нырнуть обратно в воду, но понимаю, что и так изнурил себя до предела и стою на грани разрыва мышц. Тогда мне не придётся беспокоиться о том, как вывести себя из строя. Тренер сделает это за меня.

Тяжело застонав, я кое-как выбираюсь из воды и поднимаюсь на ноги, а затем медленно плетусь к душевым. Перед глазами всплывает лицо Ревери, и я тут же отбрасываю его. Но оно возвращается снова и снова до тех пор, пока не начинает казаться, что я играю в долбаный настольный теннис с воспоминанием о ней. И это сводит меня с ума окончательно.

Ярость — это моё естественное состояние, но её вектор постоянно меняется. Она не утихает с тех пор, как я вылетел из комнаты после того, как вчера она сбросила на меня эту грёбаную бомбу. Мне нужно было пространство, но из-за Лайонела, — или кто там, чёрт возьми, оставляет ей записки, — я не мог позволить ей остаться одной. Поэтому попросил Роуга дежурить у моей двери, пока сам спал в его комнате.52

Мне паршиво оттого, что я выгнал его из кровати и заставил спать на твёрдом полу в коридоре, но после того, как я вкратце рассказал ему то, что узнал, он даже не стал жаловаться.

Сегодня он за ней присматривает, пока я пытаюсь понять, какого чёрта у меня творится в голове.

И прямо сейчас я просто… в ярости.

На всех, чёрт возьми. На Ревери, Лайонела, Реджину, на этого подражателя, на того сталкера, на Рокси… даже, блядь, на самого себя.

Но прямо сейчас меня переполняет ярость из-за того, что родители Ревери с ней сделали. Она до последнего настаивала, чтобы я не делал из Реджины монстра за то, что та натворила во время своего послеродового психоза, и я уже достаточно об этом знаю, чтобы понять почему. Но ярость внутри не утихает. Меня всё так же выворачивает от того, через что ей пришлось пройти. И я не стал меньше ненавидеть Реджину за то, что она продолжала винить во всём Ревери.

А то, чему она стала свидетелем из-за Лайонела… Мало того, что она видела эту жестокость, так ещё и единственный родитель, в ком она чувствовала защиту, угрожал ей, что заставит смотреть, как он сделает то же самое с её матерью.

Я сжимаю кулаки так, что белеют костяшки, а желание заставить Лайонела страдать — это крик, который никогда не утихает.

Блядь, как же сильно я хочу его прикончить. Но сначала я буду пытать его так долго и так мучительно, что он сам начнёт умолять его прикончить. Но я не стану. Я, блядь, не сделаю этого, пока буду в силах продолжать.

Но потом тихий голос где-то на задворках сознания мне шепчет: Лайонел никогда бы не отнял жизнь у твоей матери, если бы Ревери хоть что-то тогда рассказала. Ничего бы этого не было, если бы она не промолчала.

Я знаю, что это, блядь, несправедливо по отношению к ней.

Глупо думать, что шестилетний ребёнок, переживший больше травм, чем большинство людей за всю свою жизнь, должен был всё рассказать, став свидетелем такого ужаса.

Но, блядь, от этого ни хрена не легче. Мне всё так же трудно смириться с тем, что многие женщины могли бы остаться в живых, если бы она тогда заговорила.