— С тех пор как сообщили, что он вышел на свободу. Но пару дней назад им наконец стало скучно, когда они поняли, что детская площадка, продуктовый магазин и садик не тянут на сочную историю.

Я качаю головой, ненавидя то, что Джуни пришлось видеть этих чёртовых стервятников, которые их везде преследовали.

К сожалению, Олив к этому привыкла. Её мать, Оливия, была одной из самых известных жертв Локсмита главным образом потому, что обнаружение её останков стало одним из самых жутких эпизодов дела.

Оливия пропала 18 августа 2009 года из кантри-бара в паре городов от Сайлент Мист. Два месяца спустя восьмилетний мальчик обнаружил, что их пёс грызёт её ногу на заднем дворе фермы. Когда ребёнок побежал рассказать об этом матери, та впала в истерику и позвонила в полицию. Оставшиеся части тела Оливии власти нашли закопанными в ближайшем кукурузном лабиринте. Полицейские постоянно в нём плутали, пока проводили поиски, и я готов поклясться, что Лайонел сделал это ради собственного больного развлечения.

Но по-настоящему пугало другое — кукурузный лабиринт был главной достопримечательностью Сайлент Мист в Хэллоуин, местом притяжения для сотен семей и детей. Каждую осень там устраивали шумные празднества, собирая тысячи людей, которые, сами того не ведая, беззаботно топтались прямо по её останкам. Лайонел намеренно выбрал это место перед самым началом сезона, втайне надеясь, что рано или поздно кто-то из посетителей на неё наткнётся.

То, что случилось с её матерью, просто верх безумия, и Олив никогда не скрывала своей ненависти к Лайонелу Д’Амуру.

Возможно, ему так никогда и не предъявят обвинение в убийстве Оливии, но сама Олив позаботится о том, чтобы каждый знал — она по-прежнему уверена, что это сделал именно он.

— Ну, выкладывай, — требует Олив, подтягивая колени к груди и усаживаясь поудобнее, вопросительно выгнув бровь.

— Что выкладывать? — переспрашиваю я, хмурясь и изображая саму невинность.

Она снова закатывает глаза.

— Ты выглядишь так, будто не спал лет десять, и так сильно дёргаешь ногой, что вот-вот затрясётся весь дом, — сухо констатирует она.

Нога тут же замирает. Я даже не замечал, что она дёргается, но теперь, когда я остановился, это беспокойство внутри буквально кричит; возникает невыносимое желание продолжить — копить это напряжение, пока я не сорвусь и снова не начну дёргать ногой.

Я стону и с силой провожу ладонью по лицу.

— Это всё потому, что я не спал целую грёб… — я осекаюсь, бросая взгляд на Джуни, и одёргиваю себя, прежде чем выругаться. Эта девчонка впитывает всё как губка, и Олив уже не раз упрекала меня в том, что я научил её слишком многим ругательствам. — …Целую вечность, — заканчиваю я.

Её выражение лица разглаживается, глаза прищуриваются, пока она смотрит на меня абсолютно безэмоционально.

— Господи, ну и любопытная же ты, — ворчу я. — Прошлой ночью произошло кое-что дерь... в общем, плохое, и у меня теперь полная хер... каша в голове.

— Что-то ещё, помимо того С-Е-К-С-видео? — спрашивает она, произнося то самое слово по буквам. Жду не дождусь, когда Джуни научится складывать буквы в слова и потребует объяснить, что это значит.

— Это был не я.

Она смотрит на меня с непроницаемым лицом. Я отвечаю тем же.

Джуни пукает.

— О господи, — стонет Олив, и мы оба взрываемся хохотом. Джуни начинает хихикать за компанию, но уже через три секунды возвращается к своей игре и просмотру мультика.

— Не лги мне, Келлан Джеймс, — отчитывает меня Олив, впиваясь строгим взглядом. Затем поднимает руку и начинает загибать пальцы, перечисляя пункты: — Ты переехал в этот штат ради неё. Ты живёшь на территории кампуса, чтобы быть как можно ближе к ней, хотя уже давно можешь позволить себе чёртов особняк. Ты сошёл с ума, когда на втором курсе у неё появился парень, и, если честно, ты был просто помешан на том, что она занималась с ним С-Е-К-С-О-М.

— Ни хрена подобного, — огрызаюсь я, отбросив всякую осторожность. Джуни всё равно слишком погружена в свою игру, чтобы что-то заметить. — Ну уж извини, что я беспокоюсь о безопасном С-Е-К-С-Е, ведь если бы она залетела от какого-нибудь идиота, это было бы крайне неудобно для меня и всех моих коварных планов.

С тем же успехом я мог бы быть призраком, потому что Олив вообще не реагирует на то, что я сказал.

— Ты слетаешь с катушек каждое лето, когда она уезжает путешествовать или чем-то там ещё заниматься, потому что не увидишь её до начала осеннего семестра.

— Опасно путешествовать в одиночку. — И снова она отмахивается от меня, будто я вообще ничего не сказал.

— Ты думаешь о ней, когда ешь, спишь, дышишь и даже, наверное, когда срёшь. — Я открываю рот, чтобы возразить, что, вообще-то, не думаю о ней, пока сижу на толчке, но Олив продолжает, не давая мне и шанса отстоять свою честь. — Ты же не мог всерьёз верить, что твоя одержимость ею не приведёт к С-Е-К-С-У.

Я лишь смотрю на неё, гоняя языком по щеке. Её выводы — полная чушь, и мне совсем не смешно.

Она бросает на меня насмешливый взгляд, явно довольная собой: