Но ярость на этом не заканчивается. Больнее всего то, что она смотрела, как мир рвёт меня на куски, и не делала ничего, даже когда Лайонел уже не мог исполнить свою угрозу. Я могу понять её молчание в самом начале, но не после его ареста. Особенно после того, как она продолжала молчать, пока подражатель смешивал моё имя с грязью на глазах у всего мира.

Она была ребёнком, но, мать твою, я тоже. Два дня я простоял за трибуной свидетеля и один из них под бесконечными допросами, в то время как весь мир издевался надо мной и называл лжецом. Но я, чёрт возьми, сказал им правду. Вопреки своему страху, смертельным угрозам и травле, я всё равно пошёл на это.

И я невольно задаюсь вопросом, почему она не могла хоть кому-нибудь рассказать? То есть я знаю почему. Ведь она, блядь, была до смерти напугана. Но я бы всё отдал за то, чтобы она… хоть что-нибудь сделала. Даже если бы просто посеяла подозрения в отношении Лайонела. Если бы она тогда заговорила, он бы мог сгнить в тюрьме. Потому что, несмотря на все его «добрые дела» за решёткой, выпустили его только потому, что все поверили в его невиновность.

Так ли это эгоистично — желать, чтобы она хоть немного избавила меня от этого чёртового мучения? Даже если бы это изменило только отношение ко мне со стороны окружающих… разве я не имею права злиться на то, что у меня этого не было?

Я качаю головой и заставляю себя быстро принять душ, а затем покидаю помещение бассейна. В коридоре центра люди уже стоят у окон и наблюдают за мной.

Когда я прохожу мимо, восторг и восхищение светятся на их лицах, но, должно быть, моё мрачное выражение лица настолько сурово, что им приходится держать язык за зубами.

К тому моменту, как я с грохотом распахиваю дверь спортцентра и вылетаю в прохладный февральский воздух, моя голова раскалывается от всех этих бесконечных метаний.

Есть только одно место, куда я могу пойти, чтобы привести мысли в порядок.

Я стучу в красную дверь. Тревога пробирает меня до самых костей, и я начинаю дрожать от внутреннего напряжения.

С другой стороны тут же послышались торопливые шаги, а следом раздался женский голос:

— Джунипер Келли! Ты же знаешь, что нельзя открывать дверь без мамочки.

Её смех вызывает у меня улыбку. Она с рождения была тем ещё чертёнком.

Дверь открывается, и не проходит и трёх секунд, как Джуни бросается на меня. Я успеваю присесть в самый последний момент, как раз когда она прыгает ко мне в объятия.

— Келли! — она радостно кричит, чуть меня не оглушив.

— О нет, ты стала слишком тяжёлой! — кричу я и театрально заваливаюсь назад, крепко прижимая её к себе.

Она громко хохочет, и, когда я опрокидываюсь назад, её волосы лезут мне в рот. Джуни не даёт мне шанса их выплюнуть, как тут же выбирается из моих объятий.

— Сделай так ещё раз! — требует она и стремительно бежит обратно в дом, чтобы во второй раз запрыгнуть на меня.

— Нет-нет, Джуни. Дай ему войти, — говорит Олив, перехватывая её как раз в тот момент, когда та собирается подпрыгнуть.

Если бы не она, то я уверен на тысячу процентов, что получил бы головой, рукой или ногой в самое болезненное место. Трудно сказать, что пострадало бы больше: глаз, рот или область между ног. Хотя нет, она бы умудрилась попасть как минимум в две цели из трёх.

Я поднимаюсь на ноги как раз в тот момент, когда Джуни срывается с места и летит по коридору в сторону гостиной, уже намереваясь сеять хаос в другом месте.

Её мать и моя лучшая подруга, Олив Бендерман, ловит мой взгляд. Она выглядит уставшей и измученной, но губы всё равно трогает улыбка. Джуни — копия своей матери: те же сапфирово-синие глаза, золотисто-клубничные волосы и россыпь веснушек на лице.

— Я же говорил тебе, ещё когда ты была беременна, что эта девчонка не будет сидеть на месте, — напоминаю я, приподнимая брови с таким видом, будто говорю: «Ты сама на это подписалась».

— Да, ну, а я надеялась, что хоть в этот раз ты ошибся.

В ответ я усмехаюсь:

— Я никогда не ошибаюсь.

Она закатывает глаза и кивает мне, приглашая войти.

— Заходи, пока тебя не заметили папарацци и не раздули очередной скандал. Я почти уверена, что Джуни к этой минуте уже пол дома маркером разрисовала.

Я фыркаю, но подчиняюсь, и меня тут же окутывает аромат маршмэллоу и ванили. У неё этот чёртов диффузор работает круглые сутки. Если я когда-нибудь войду в её дом и не почувствую этот запах, значит, случилось что-то по-настоящему ужасное.

Олив проводит меня по коридору на кухню, и тёмный деревянный пол поскрипывает под моими ногами. Слева находится гостиная, где по телевизору идёт Bluey53, а Джуни на удивление спокойно играет со своим Busy House54.

— Наверняка у тебя на лужайке уже разбили лагерь, — предполагаю я, когда мы спускаемся на две ступеньки в гостиную и садимся перпендикулярно друг другу на её L-образный серый плюшевый диван.

Джуни сидит на полу прямо перед нами, полностью погруженная в свою игру.

Олив фыркает и насмешливо закатывает глаза.