Он делает глубокий вдох, явно пытаясь сдержать слёзы, что вот-вот готовы сорваться с ресниц. От этого зрелища у меня внутри всё превращается в труху.

— И я… я понимаю, Рев. Ты была чертовски напугана. Увидела то, что тебя травмировало, и пускай мне, блядь, от этого больно, я могу понять, почему ты слишком боялась об этом рассказать. Но когда они арестовали твоего отца, он больше не мог причинить вред ни тебе, ни ей. Его не выпустили под залог, так что он просидел в тюрьме целый год ещё до начала суда.

— Было несколько раз, когда он упоминал своих друзей, и это звучало как угроза, — слабо защищаюсь я.

— Это звучало как угроза, или это была угроза? — переспрашивает он.

— Он никогда прямо не говорил, что они могут мне навредить. Это было лишь предчувствие. Кроме того случая, когда мне было тринадцать. Думаю, к тому времени он уже понял, что я отдаляюсь, и сказал, что у него есть друзья за пределами тюрьмы. Именно тогда я решила уйти и больше не возвращаться.

Дред хмыкает.

— Но ты никогда не видела этих так называемых друзей? Не слышала о них и не встречала их вне этих расплывчатых упоминаний?

Я кусаю губу, чувствуя, как дрожит подбородок, и слабо качаю головой, понимая, как глупо это звучит сейчас. Честно говоря, я всегда задавалась вопросом, были ли у него на самом деле друзья, или он просто пытался меня запугать.

— В любом случае, даже если их не было тогда, теперь они могут появиться, если он и подражатель действительно работают вместе.

— Полиция спрашивала, видела ли ты что-нибудь?

Слеза скатывается по моей щеке, и вина у меня в глазах говорит сама за себя.

— И ты ответила «нет».

Я поджимаю губы и, секунду помедлив, снова киваю.

— Ты промолчала. Хотя знала правду. И не проронила, блядь, ни единого слова, — тихо говорит он, и в каждом слоге чувствуется печаль, пробирающая до самых костей.

— Почему?

Пока это слово с трудом пробивается через его горло и слетает с губ, оно рассыпается на части, произнесённое таким надломленным шёпотом, что до меня долетают лишь его осколки.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Что бы я ни сказала — этого никогда не будет достаточно. Никакие слова не исправят то, что у кого-то была возможность спасти его мать, но они ею не воспользовались. И ничто не изменит того факта, что он прошёл через ад, чтобы упрятать моего отца за решётку, а потом через ещё больший ад, пытаясь добиться справедливости. И за всё это время я не попыталась вмешаться, чтобы хоть чем-то ему помочь.

Я опускаю взгляд, снова прочищаю горло и смахиваю ещё несколько непрошеных слез, а затем принимаюсь нервно выкручивать пальцы.

— Единственное, что я могу сказать в своё оправдание, — я была ребёнком, Дред. Конечно, я понимаю, что тебе от этого не легче, но... я была всего лишь маленькой девочкой, которая случайно увидела нечто настолько чудовищное, что невозможно вообразить, а потом мне пригрозили, что, если пророню хоть слово, то же самое ждёт меня и маму. Когда Барри арестовал отца, мама каждый день повторяла, что его скоро отпустят. Постоянно твердила, что у полиции нет против него ничего существенного. Поэтому каждый день я ждала, что он вернётся домой. Мне было ужасно страшно. Я многого не понимала, но уже тогда знала, каково это — чувствовать, как внутри тебя что-то умирает.

Он так долго молчит, что я невольно снова поднимаю на него взгляд. Дред смотрит в пол, мышцы на его челюсти напряглись до такой степени, что, казалось, вот-вот разорвут кожу, а костяшки судорожно сжимаются и разжимаются, хотя заметно, что он изо всех сил пытается взять себя в руки.

— Я написала письмо в комиссию по условно-досрочному освобождению и всё им рассказала, — говорю, когда тишина затягивается. Он медленно переводит на меня такой холодный взгляд, что, кажется, у меня губы синеют от одного его вида. — Ещё рассказала им, что, когда я была в том сарае, он показал мне коробку. Он называл её «тайником» и там он хранил пряди волос всех своих жертв. Лайонел ею гордился и заставлял меня... — мой голос начинает дрожать, и я делаю паузу, чтобы снова взять себя в руки, — он заставлял меня прикасаться к этим «красивым» волосам. Разумеется, в тот раз я видела их в последний раз. И когда ФБР нагрянули с обыском в наш дом, они, конечно же, так ничего и не нашли. Я… я не знаю, где сейчас эта коробка, но она спрятана где-то там.

Я убираю за ухо прядь волос, всей душой желая, чтобы под моими ногами разверзлась черная дыра.

— Ты всё им рассказала, но они всё равно его выпустили?

Я лишь развожу руками, как бы спрашивая: «Что ещё я могла сделать?»

— Они кормили меня тем же дерьмом, что скармливали и тебе. Ставили под сомнение правдивость моих слов только из-за того, что я так долго молчала. В их глазах я просто озлобленная дочь, которая мстит за смерть матери. Ведь в предсмертной записке она написала, что больше не может выносить боли от разлуки с единственным человеком, которого когда-либо любила.