Я отрицательно качаю головой.

— Я больше никогда не заходила в тот сарай, поэтому никого больше не видела…

— Но ты знала, что были и другие, — резко перебивает он, и голос его становится жёстче. Я поджимаю губы. Конечно, я ждала такой реакции, но всё равно чертовски её ненавижу.

— Я… я никогда не спрашивала, а он ничего не говорил. В шесть лет я едва осознавала увиденное. Да я… я понятия не имела, кто такие серийные убийцы, и уж точно не осознавала, что они… продолжают убивать…

— Но ты же не могла не знать о том, что пропадают женщины, — жёстко говорит он. — В нескольких округах Северной Калифорнии был объявлен режим повышенной готовности. Во всех новостях только и твердили, что женщины исчезают одна за другой. Больше года во многих округах действовал строгий комендантский час, ещё до того, как арестовали Лайонела. В школе все только об этом и говорили, ведь нам запретили играть на улице после наступления темноты. Мы с тобой одного возраста, Рев, и долгое время убийства женщин были единственной темой для разговоров.

Кажется, он весь раздувается от ярости, возвышаясь надо мной, и в его глазах полыхает пугающий, обжигающий гнев.

— Джорджия умерла в 2009-м. Моя мать в 2011-м. Она была его последней жертвой перед арестом. Ты хоть понимаешь, сколько женщин он мог убить между их смертями? Чёрт возьми, Рев! Он, вероятно, убивал десятилетиями ещё до того, как добрался до Джорджии. Годами семьи в Северной Калифорнии не знали покоя из-за того, что его не могли поймать, поэтому мы сидели под грёбаным замком. А ты всё это время знала, где он. Рано или поздно ты должна была сопоставить факты, так ведь? Понять, что это его рук дело?

Я киваю, и ещё несколько обжигающе горячих слез катятся по моим щекам.

— Да. Думаю, знала, но была слишком напугана, чтобы хоть что-то сказать.

Дред смотрит на меня так, будто я превратилась в чудовище, как будто совсем меня не узнает. В его глазах стоят непролитые слезы; они блестят, превращаясь в зеркало его мучительной агонии.

— Ты знала, что он продолжает убивать женщин, и никому не сказала. — Это утверждение, а не вопрос.

Я быстро киваю и кусаю губу, ну а что ещё остаётся сказать? Я понимаю, почему он так зол. По той же самой причине, по которой я сама на себя злюсь.

— Ты могла их спасти, — шепчет он, и его голос надламывается. А затем лицо искажается от ярости и потрясения. — Ты могла спасти её.

Я закрываю глаза, и по щеке скатывается ещё одна слеза.

— Да, — тихо отвечаю.

— Если бы ты… если бы ты просто кому-нибудь рассказала …

— Твоя мама была бы жива, — заканчиваю я, и мой голос срывается.

Он застыл, глядя на меня широко открытыми глазами. В них смешались потрясение, глубокая душевная рана и ярость, полыхающая с пугающей силой.

Я была свидетельницей. Даже знала, что он хранил трофеи после этих убийств.

И промолчала.

И из-за моего молчания Лайонел Д’Амур спустя два года смог встретить Кэтрин Шарп. Смог пригласить её на свидание. Смог забрать её из дома, оставив там убитого горем мальчишку, который уже лишился отца. И смог убить её, разбросав останки на грёбаной свалке.

Дред делает шаг ко мне, и на его лице отражается борьба между полнейшим оцепенением и жгучей яростью.

— Суд начался спустя пять месяцев после его ареста, и длился ещё целый месяц. Всё это чёртово время я изо всех сил боролся, чтобы люди мне поверили, но почти никто не верил, кроме присяжных, Барри и Джеффа. — Он делает ещё один шаг, и я сжимаюсь, чувствуя себя невероятно ничтожной. — И всё это время, — он обвиняющее тычет в меня пальцем, оскалив зубы, — ты присутствовала на всех этих интервью, расхваливала, какой он чудесный отец, прекрасно зная, что он грёбаное чудовище!

— Я была всего лишь ребёнком…

— Я ТОЖЕ! — орёт он, и голос его срывается от напряжения.

Я вздрагиваю, по моим щекам бегут ручьи слёз, в то время как он борется за каждый вдох, а лицо краснеет от ярости.

— Все меня называли грёбаным лжецом, Ревери! Годами! И до сих пор, блядь, так называют. Твердили, что я посадил невиновного за решётку, что настоящий Локсмит всё ещё на свободе. Дети постоянно надо мной издевались, потому что их родители утверждали, будто я — само воплощение зла. Весь мир строчил статьи о маленьком мальчике, который манипулировал присяжными и сломал человеку жизнь. Они, блядь, преследовали меня, присылали моей бабушке угрозы смертью и разрисовывали её дом столько раз, что я перестал считать. Я не мог выйти в люди, чтобы меня не узнали и не посмотрели с ненавистью, или не сказали в лицо, что мне должно быть стыдно. Они, блядь, истязали меня! — я вздрагиваю, глядя, как его колотит от невыносимой дрожи, в его глазах столько грёбаного страдания, что оно отражается и на мне. Он говорит тише, но его слова режут по живому: — Но всем было насрать на то, что моя жизнь разрушена. Всех волновало только то, что я сломал твою.