Первый всхлип вырывается наружу как раз в тот момент, когда резкий, оглушительный удар сотрясает дверь у меня за спиной. Сердце подпрыгивает к самому горлу, и с моих губ срывается крик. Я вздрагиваю и телефон снова вылетает из рук.

Прижав ладонь к тяжело вздымающейся груди, я округлившимися глазами смотрю на дверь. Снаружи бьют во второй раз и я снова невольно сжимаюсь от страха.

— Полиция! Открывайте, или мы выломаем дверь! — очередной яростный удар гремит в унисон с грубым, низким голосом, и это наконец вырывает меня из оцепенения.

— О чёрт, — шепчу я, судорожно закрывая рот ладонями, пока глаза застилают слёзы. Я мечусь взглядом между дверью и трупом, а паника затапливает сознание ледяной волной. Сердце колотит по рёбрам так, что становится физически больно, а едкая желчь подступает к самому корню языка.

Кто, блядь, их вызвал?

Когда дверь содрогается в четвёртый раз, я кричу:

— Хорошо, хорошо! Открываю!

Остаётся только надеяться, что они дадут всё объяснить, прежде чем решат, что я виновна.

Я пытаюсь вдохнуть, прежде чем открыть дверь, но воздух застревает в лёгких. Дверь распахивается настежь, врезается мне в плечо и отшвыривает назад, от чего я с размаху приземляюсь на задницу. Перед глазами вспыхивают молнии, а по позвоночнику и вниз по руке проносится острая, лишающая дыхания боль. Двое полицейских врываются в комнату, но тут же замирают, увидев меня на полу со скорченным от агонии лицом и прижатой к груди рукой, которую буквально разрывает от пульсирующей боли.

Сквозь пелену слёз и подступающую истерику я не могу толком их разглядеть; вижу лишь, как они переглядываются, а затем мгновенно устремляют взгляды мне за спину, где лежит расчленённое тело женщины.

— Иисус грёбаный Христос! — рявкает один из них.

— Это не я, — кричу, но слова вылетают сбивчиво и комом застревают на онемевшем языке. Я едва могу связать мысли: боль и паника превратили мой мозг в сплошное месиво.

— Вы арестованы! — рявкает второй офицер, тяжело шагая ко мне. — Вставайте!

— Подождите, нет! — задыхаясь говорю. — Я не... — Но крик прерывает мою мольбу: он хватает меня за плечо и рывком ставит на ноги. Мир вокруг пускается в пляс, а к горлу снова подступает рвота.

— Шарлотта Д’Амур, вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде… — Остальные слова тонут в шуме адреналина и полном хаосе в моей голове.

— Ч-что? Нет, это даже не моё имя! Я… я этого не делала!

— Тогда почему она в твоей комнате? — язвительно бросает один из них. Я лишь беспомощно хватаю ртом воздух, не зная, что ответить.

Очевидно же, что их кто-то вызвал, но неужели они уже знали, что женщина здесь? Может, они наконец прижали моего отца, и это он сдал им местонахождение тела?

Твою мать, неужели он сказал им, что это сделала я?

Не удивлюсь, если отец подставил меня, чтобы выйти сухим из воды. Я игнорировала его письма с тех самых пор, как бросила его в той чёртовой тюрьме, и с каждым разом его каракули становились всё злее. Он бесился, что я отвернулась от него, когда я была «нужна ему больше всего».

Типичный грёбаный нарцисс: вечно умудряется выставить себя жертвой, а меня злодейкой.

Офицер заламывает мне руки за спину, защёлкивая на запястьях металлические наручники, а затем хватает за плечо и грубо дёргает за собой, вызывая новую вспышку боли.

Я спотыкаюсь, едва успевая переставлять ноги, пока он тащит меня по коридору. Двери комнат уже приоткрыты: девчонки выглядывают наружу, наверняка услышав, как полиция едва не вынесла мою дверь. Другие распахивают их прямо передо мной, провожая своими недоуменными взглядами и широко распахнутыми глазами. Вокруг уже все шепчутся, уже поползли слухи и вранье.

— Что она натворила?

— Без понятия. Кто-нибудь успел снять?

— Блядь, нет! Я телефон в комнате забыла.

— Стойте, мне показалось, или они сказали что-то про ордер на её арест?

— Господи, она что, тоже преступница?

— Я думала, все и так знают, что у неё есть срок.

— Мне послышалось, или они сказали что-то про убийство? Или я с ума сошла?

— Что? Она кого-то убила?

— Да хрен его знает, может быть! Сходи проверь её комнату.

— Сама иди! Я не хочу на это дерьмо смотреть, если это правда.

— Ну вы и трусихи. Схожу гляну.

Я обречённо закрываю глаза; слёзы просачиваются сквозь ресницы, пока меня волокут вниз по лестнице на первый этаж. Из глубины коридора доносится чей-то истошный вскрик — видимо, кто-то добрался до моей комнаты и увидел эту бойню. Слышно, как остальные наперебой спрашивают, что там такое, а в следующую секунду тишину прорезают вздохи ужаса.

— Почему вы позволяете им туда заходить? — кричу я, гневно сверкая глазами на мужчин, зажавших меня с обеих сторон. — Это же место преступления!

Тот, что держит меня, дёргает за руку и рявкает:

— Просто иди.