Закончив, я вытираю рот и с тяжёлым вздохом оборачиваюсь к нему.

— Если ты хотел моей смерти, то мог бы просто отвести меня к бассейну и закончить начатое сам, — говорю я хриплым, сорванным голосом.

Дред приподнимает бровь со шрамом, и этот жест до боли напоминает тот взгляд, который он бросал на меня, когда между нами была лишь чистая ненависть.

— По тону не скажешь, что этот человек хочет твоей смерти, — бесстрастно замечает он.

Едкая желчь подступает к горлу так же быстро, как и тошнота, и сейчас я даже не уверена, что из этого выплесну на него в первую очередь.

Только я открываю рот, как он перебивает:

— Дай угадаю: я понятия не имею, о чем говорю? — его тон сух и пропитан цинизмом.

Когда я не отвечаю, он издаёт короткий, лишённый всякого веселья смешок.

— Я не должна тебе ничего объяснять, — шиплю сквозь зубы. — Да я вообще ничего тебе не должна, Дред. Не я забрала у тебя мать, так почему же ты просто не можешь оставить меня в покое?

Его глаза похожи на матовое стекло, и, когда он смотрит на меня, по спине бежит дрожь, словно я приложила руку к ледяной поверхности.

— Сначала расскажи, что ты от меня скрывала, — холодно требует он.

Мой инстинкт говорит послать его на хрен, и запереть всё внутри, ведь хранить свои тайны — значит, оставаться в безопасности.

Но теперь я понимаю, что не буду в безопасности. По крайней мере, не от отца. Лайонел точно придёт за мной, но Дред… я не думала, что он купился на то, что Лайонел хотел ему внушить. Воссоединение. Если он не верит, что Лайонел меня убьёт, значит, продолжит использовать меня как наживку, подвесив словно червяка на крючок в ожидании, пока Лайонел клюнет.

Если я признаюсь, то у Дреда появится ещё одна причина меня ненавидеть, и, возможно, он даже убьёт меня прямо здесь. Но, по правде говоря, я предпочту умереть от руки человека, который стал мучеником из-за моей семьи, чем от руки отца, для которого я — лишь досадная помеха, от которой нужно избавиться.

— Ладно, — выдавливаю я, жестом требуя, чтобы он отошёл и дал мне выйти. — Но позволь мне хотя бы присесть. Если уж выбирать место, где умереть, то я не собираюсь отправляться на тот свет рядом с чёртовым унитазом.

Брови Дреда взлетают вверх, в его взгляде читается смесь насторожённости и подозрения. И все же он молча отходит, пропуская меня, а затем идёт следом в комнату.

Сердце бешено колотится, пока я сажусь на край кровати. Каждая клеточка моего тела восстаёт против этого, но теперь, когда Лайонел на свободе, у меня нет выбора. Я замечаю огромное влажное пятно на простынях Дреда и нарочно отвожу взгляд.

Кажется, будто с тех пор уже прошло лет десять, и, чёрт возьми, это больше никогда не повторится. Уж в этом я уверена.

Дред останавливается в паре шагов от меня, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражает, но он явно чего-то ждёт. Я прочищаю горло и вытираю вспотевшие ладони о бёдра, лихорадочно подбирая нужные слова.

— Первое, что я помню, — это вода и мамины руки, когда она топила меня в ванной. Мне было четыре года. Я разлила на пол яблочный сок, она поскользнулась. На тот момент она была на двадцать восьмой неделе беременности, ждала моего младшего брата, и от падения случился выкидыш. Врач потом поставил ей диагноз: тяжёлая депрессия с психотическими особенностями на фоне беременности. Мама была не в себе, во всём обвинила меня и решила прикончить сначала меня, а потом себя. Отец вошёл в комнату как раз вовремя, чтобы остановить её.

Я пересказываю эти факты так, будто читаю научную статью.

Большую часть времени это было, кажется, едва ли не самой безобидной вещью из того, что мне довелось пережить.

Дред сохраняет пугающе бесстрастный вид, хотя его правый глаз дёргается, и, кажется, я слышу, как хрустнули его пальцы.

— Я отказываюсь считать её исчадием ада за поступки, которые она не могла контролировать. Она получила помощь и избавилась от всех постродовых симптомов к тому времени, как вернулась из психиатрической клиники, — твёрдо объясняю я. — Но мама всю жизнь тяжело боролась с ментальными проблемами, и, честно говоря, хорошим человеком её не назовёшь. Думаю, она любила меня, или, может, какая-то её часть любила, но при этом она всё равно меня винила и сильно за это ненавидела. А в минуты слабости она жалела, что не довела дело до конца или что брат умер вместо меня. Но она бесконечно сожалела о том дне, и остаток жизни несла на себе тяжесть этой вины. Мама никогда не считала свои действия по отношению ко мне нормальными или справедливыми. Так что, если ты ищешь повод назвать её монстром, то пусть это будет не из-за того случая, хорошо?

Дред едва заметно кивает, и я, выдохнув, заставляю себя продолжить.