В Лайонеле есть одна забавная особенность: если к нему по-настоящему прислушаться, прям абсолютно внимательно, то можно услышать, как фальшиво звучат его эмоции. Красивая маска, за которой нет ровным счётом ничего. Он не мёртв внутри.

А пустой.

Он вздыхает, словно разочарованный в самом себе.

— Послушай, Ангел, я хочу сказать, что теперь есть только мы друг у друга. Я хочу всё исправить. Оставить всё позади, начать заново, восстановить, что было разрушено, и вернуться к тому, что было до того, как тот парень навёл на меня свой прицел.

Дред мгновенно вскакивает, отчего я вздрагиваю и чувствую, как сердце взлетает к горлу. Его лицо мрачнеет от ярости, зрачки расширяются, поглощая всю синеву глаз. Он уже успел привести в порядок свои джоггеры, пока я всё ещё сижу обнажённая.

Я прижимаю колени к груди, чувствуя всю свою уязвимость. И пытаюсь стать как можно меньше, сжаться в комок, но спрятаться здесь попросту негде.

Откашлявшись, я хриплю:

— Этого не будет, Лайонел. Я не запуталась. А просто хочу, чтобы ты держался от меня подальше. Просто... оставайся в Калифорнии, иначе я вызову копов и скажу им, что ты нарушаешь условия досрочного освобождения.

Его молчание давит. Такое чувство, будто жуки, которые, как мне казалось, водились в нашем доме, теперь внутри меня: они проникают под кожу и ползают прямо по нервам. Дискомфорт становится невыносимым. Мне нужно пошевелиться, сделать хоть что-то, лишь бы не тонуть в этом ощущении.

Отчаянно пытаясь избавиться от этого ощущения, я вскакиваю и спешу к комоду. Оставляю на нём телефон и открываю ящик, который Дред для меня освободил. Хватаю чистые трусики и быстро их надеваю, а затем подхватываю разбросанную по полу одежду. Не тратя время на лифчик, натягиваю красную футболку и быстро влезаю в джинсы, чувствуя, как Дред сверлит взглядом телефон, лежащий на комоде.

— Ты этого не сделаешь, — говорит Лайонел, и в его голосе проступают жёсткие нотки. Теперь он больше похож на монстра, которым является на самом деле, — того самого, которого он так старательно прятал, пока это было возможно.

Его голос — глубокий, зловещий, с бритвенной остротой, способной рассечь саму плоть. Казалось, он может убить лишь одним этим звуком.

По коже пробегает холодок, когда я снова хватаю телефон, бросая испуганный взгляд на Дреда. Мне нужно хоть что-то, лишь бы отвлечься от демона, притаившегося на том конце провода.

Наконец я набираюсь смелости и произношу:

— Сделаю.

Мой голос дрожит, но звучит твёрдо, и это единственное, что имеет значение.

Он снова тяжело вздыхает. И в этом вздохе по-прежнему чувствуется смирение, но уже другое: вместо «я ненавижу, что ты злишься на меня», теперь «я ненавижу, что ты вынуждаешь меня это делать».

Прежде чем я успеваю сообразить, что ответить, Дред бросается ко мне и выхватывает телефон. Я открываю рот, чтобы возразить, но голос словно отказывается мне подчиняться.

— Я был бы не против, если бы ты приехал меня навестить, — мурлычет Дред, и в его голосе отчётливо слышится вызов. Он поворачивается спиной и медленно расхаживает по комнате, напоминая загнанного в клетку зверя, который ждёт, когда наконец откроют дверцу, чтобы он мог вырваться на свободу.

Тишина со стороны Лайонела снова становится невыносимо тяжёлой.

О нет.

О нет, нет, нет, нет.

Это плохо.

— Дред...

— С кем я говорю? — спрашивает Лайонел, сохраняя спокойствие и невозмутимость.

— С тем самым парнем, который до сих пор не спускает с тебя свой прицел.50

Я закрываю лицо дрожащими руками, судорожно запускаю их в волосы, а затем впиваюсь пальцами в ткань футболки, совершенно не зная, куда себя деть от этого безумия. Тревога пожирает мои нервы, сердце колотится так бешено, что перед глазами всё плывёт.

— Келлан, — произносит Лайонел, уже другим, обманчиво любезным тоном. — Не ожидал, что ты там. Удивлён, что моя дочь вообще с тобой дружит, учитывая всё то, через что ты заставил пройти мою семью.

Дред издаёт низкий, злорадствующий смешок, а я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как внутри всё обрывается, кажется, мы окончательно обречены.

— Не прикидывайся дураком, Лайонел. Я уверен, что ты видел соцсети. И если необходимость менять простыни каждую ночь означает, что мы друзья, то да, ближе с ней мы ещё не были.

Не плачь, не плачь, не плачь, не плачь.

В глазах начинает жечь от непрошеных слез, а боль пронзает меня насквозь. Она задерживается лишь на мгновение, прежде чем в груди вспыхивает раскалённая ярость, она поднимается к горлу, и моё лицо горит от этого пламени.

У меня не было ни секунды, чтобы осознать произошедшее. Этот раз отличался от всех предыдущих, и дело вовсе не в самой близости, а в том, что к ней привело.

Мы оба вели себя совсем не так, как обычно.

Он ревновал. Не просто проявил собственничество — это была настоящая, жгучая ревность. Настолько острая, что я физически ощутила её привкус на языке, будто он и правда был моим парнем.