— Тебе не следовало звонить, — выдавливаю я. Кончики пальцев покалывает, онемение медленно расползается по телу. — И не следовало ко мне приходить.

— С чего ты взяла, что это я к тебе приходил? — спрашивает он. И его голос звучит с опасным оттенком, он явно что-то подозревает.

У меня остались смутные воспоминания о том, что Лайонел был патологически подозрителен. Позже я многое узнала о криминальной психологии: паранойя у преступников — обычное дело, неизбежное следствие постоянного страха разоблачения. Учитывая, насколько громкими были дела Локсмита, Лайонел находился под колоссальным давлением. Любая крошечная ошибка могла в одночасье обрушить весь его мир.

Я почти не помню самих приступов или того, что их вызывало, но у меня остались отрывочные воспоминания о том, как он отчаянно рылся в подушках дивана, в шкафах, везде, где только можно, разыскивая «жучков». Тогда я думала, что речь об обычных насекомых, и всегда ему помогала, хотя до ужаса боялась, что из какой-нибудь щели вот-вот выскочит паук.

— Никто больше не знает, что ты называешь меня так, Лайонел. Во всяком случае, никто из тех, кто ещё жив.

Я не пытаюсь скрыть горечь в голосе, когда произношу последние слова.

Он молчит несколько секунд.

— Ты этого не знаешь, — говорит он, избегая прямого ответа.

— Знаю, — цежу я сквозь зубы. — Так же, как знаю, что ты создал тот фейковый профиль для знакомств и похитил Минди Саклер. Что ты подкинул мне записку с требованием вернуться в Сайлент Мист и положил её заколку. А когда я не приехала, и ты увидел мои документы на перевод, то разгромил мою комнату, подбросил прядь её волос и вырезку из статьи о том, какой ты замечательный отец. Я уже давно приняла тот факт, что ты психопат, Лайонел. И меньшее, что ты, чёрт возьми, можешь сделать, — это перестать притворяться и хотя бы раз показать, что тебе не насрать на других.

Адреналин, бурлящий в венах, должен был убить меня на месте. Я дрожу, сердце колотится как сумасшедшее, но внутри странное спокойствие. Концентрация, которая отсекает любые лишние мысли и позволяет мне сосредоточиться на нём. Только на нём.

— Милая, я понятия не имею, о чем ты. Я бы ни за что с тобой так не поступил, — говорит он, изображая искренность, и в его голосе даже слышится обида.

Господи, как же я могла этого не замечать даже в детстве. В его голосе сквозит такая пустота. Даже когда он пытается вложить эмоции в свои слова, это звучит неестественно и фальшиво. Возможно, это заметно лишь тем, кто знает правду и видит, что скрывается за его фасадом. На самом деле его обаяние представляет собой лишь мираж. Стоит подойти ближе, как иллюзия трескается, и ты видишь лишь неприкрытую реальность.

— Минди Саклер мертва? — спрашиваю я в лоб.

— Я даже не знаю, кто это такая, — отвечает он с явным раздражением, словно не может поверить, что его вообще о таком спрашивают.

Я издаю безрадостный смешок и качаю головой, понимая, что абсолютно бессмысленно тратить на это своё время и силы.

С чего бы ему признаваться во всём по телефону? Он слишком параноидален и расчётлив и наверняка думает, что я записываю разговор. Или что нас кто-то слушает. Он просчитал это ещё до того, как набрал мой номер, и не выйдет из образа, что бы я ни говорила или делала.

— Милая, послушай, я правда хочу, чтобы ты вернулась домой. Ты что-то говорила о документах на перевод, но, пожалуйста, скажи, что это неправда. Особенно сейчас, когда я только вышел.

Я бросаю взгляд на Дреда.

— Это правда.

Он насмешливо хмыкает, по-прежнему звуча так, будто я его задела.

— Неужели ты не можешь хотя бы навестить своего отца после десяти лет разлуки? Мне больно от того, что все эти годы ты была одна. Твоя мама... — я крепко зажмуриваюсь, чувствуя острую боль в груди, — она боролась с депрессией ещё до твоего рождения, но всегда хотела детей. И она была счастлива, пока всё не изменилось.

Пока я не убила собственного брата, проносится у меня в голове.

— То, что она сделала в твой день рождения, было чистым эгоизмом, — продолжает он. — Она бросила тебя совсем одну, и я не могу с этим смириться.

Меня передёргивает от презрения.

— Это был не эгоизм, — отрезаю я. — Будь она по-настоящему эгоистичной, то сделала бы это в день, когда тебе вынесли приговор. Но у неё хватило сил ждать, пока я не достигну совершеннолетия и мне больше не будет грозить приёмная семья. Это был самый бескорыстный поступок из всех возможных. Она жила в муках только ради того, чтобы у меня было хоть какое-то детство, несмотря на все твои старания всё разрушить.

Я могу злиться на маму за многое, за то, как она со мной обращалась, но... только не за это. Ни за тот случай, когда мне было четыре, ни за её поступок, когда мне исполнилось восемнадцать.

Он замолкает на несколько мгновений, а я чувствую, как гнев раскалённой волной подступает к горлу, перехватывая дыхание.

— Ты права, прости, — наконец произносит он.