Без предупреждения схватил его за ворот и рванул прочь от неё.

— Отойди, блядь, от моей жены! — прорычал я, голос был словно камень и огонь. — Убирайся сейчас же — или сдохнешь на месте!

Мужчина отшатнулся, но удержался на ногах. Его взгляд оставался спокойным и непоколебимым.

— Бальтазар, стой! — закричала Зара срывающимся голосом. — Он пришёл помочь!

Я резко повернулся к ней, и ярость всё ещё грохотала в ушах, словно боевой барабан. Мои дети были мертвы — наши дети, — а я видел перед собой лишь её. Ту, что ушла. Ту, которой не было рядом, когда они нуждались в ней больше всего.

— Нам не нужна его помощь, — выплюнул я, и слова были пропитаны ядом. — Уже слишком поздно. Мои дочери лежат холодные и безжизненные. Их глаза больше никогда не откроются.

Боль пронзила меня, словно зазубренный клинок, выпуская кровь моей души на землю между нами.

— И вот этот человек появляется сейчас — после бойни, после криков, после пожара? Где он был раньше, когда наших детей вырывали из наших рук?

Я снова впился взглядом в незнакомца. Ярость сковала каждый мускул моего тела, когда я шагнул к нему.

— А может, это ты и призвал этих торговцев смертью. Как удобно — возникнуть из ниоткуда и заявить, что можешь исправить то, что уже уничтожено.

Зара встала между нами.

— Бальтазар, прекрати. Как ты можешь обвинять в таком зле человека, который пришёл нам помочь? Он не имеет никакого отношения к смерти наших детей — он лишь хочет помочь нам.

Я повернулся к ней, и мой голос был тихим, но обжигающим.

— Ты права, Зара. Это твоя вина.

Её лицо исказилось.

— Я ненавижу тебя. Презираю тебя. Ты мне отвратительна. — Голос сорвался, но я не остановился. — Я больше не хочу, чтобы ты была частью моей жизни.

Зара судорожно вдохнула и отшатнулась, словно я её ударил. Её глаза наполнились болью.

— Ты мне не нужна, — холодно произнёс я. — Фрейя мертва, и это из-за тебя. Тебе обязательно нужно было увидеть меня и попрощаться. Из-за этого решения наши дети остались без защиты. Они умерли одни.

Наступившая тишина душила — густая, тяжёлая от всего того, чего мы уже не могли вернуть.

Я попятился, судорожно хватая ртом воздух, пока горе сдавливало грудь. Борода намокла, спуталась от крови и пота. Зара стояла в лунном свете — бледная, дрожащая, её кожа светилась во тьме, словно звёздный свет. Она не сводила с меня глаз, полных мучительной боли и неверия.

Тогда мужчина прочистил горло.

— Меня зовут Матиас Аластер, — негромко сказал он спокойным, но властным голосом. — И вы оба должны пойти со мной.

Он шагнул вперёд. В его глазах не было страха — лишь нечто иное: понимание, скорбь и сила.

— Я вижу боль, высеченную на твоём лице, — произнёс Матиас, не отрывая от меня взгляда. — Я чувствую твоё страдание даже отсюда. Можешь винить меня, если это хоть немного притупит боль, но клянусь тебе своей жизнью: я не причастен к смерти ваших детей. Я не призывал Охотников за временем.

Он шагнул вперёд, возвышаясь надо мной.

— Ты должен покинуть это место и пойти со мной. Здесь больше небезопасно. Я знаю, кто ты, Бальтазар. И могу тебе помочь. Помочь понять твою тьму — её предназначение, её силу. Ты сможешь начать всё заново. Построить новую жизнь, новую семью. Но этого не произойдет, если останешься здесь и позволишь вам уничтожить друг друга.

Он протянул руки — не угрожая, а предлагая помощь.

— Пойдём со мной. Позволь мне помочь тебе. Позволь помочь Заре. Сейчас вы нуждаетесь во мне сильнее, чем когда-либо.

— Нет! — заревел я, и это слово раскололо воздух, словно удар молнии. — Я тебе не доверяю и никогда не буду! Я никуда не пойду!

Я отвернулся — и увидел их.

Тове. Ревну. Мею. Астрид.

Их маленькие тела были бережно уложены, головы соприкасались в круге тишины и скорби. Вокруг них сложили поленья — кто-то, скорее всего Зара, подготовил погребальный костёр, чтобы отправить их в Фольквангр.

Обряд воина.

Разбитое сердце матери.

— Ты ничего не сможешь сказать, чтобы заставить меня захотеть понять, кто я такой, — прорычал я. — Слишком поздно. Их больше нет. Моих драгоценных, милых девочек больше нет. Какой смысл жить и искать ответы, когда у меня отняли единственное, ради чего я жил?

Боль поднялась внутри меня, словно буря, словно лесной пожар в груди, пожиравший всё, чего касался, — разум, надежду, самообладание. Я чувствовал, как она выжигает мои вены, поглощает мысли, оставляя после себя лишь дым и крики.

— Теперь у меня нет цели, — произнёс я пустым голосом. — Кроме одной. Мести.

Я сжал кулаки, дрожа всем телом.

— Я сожгу этих грёбаных Охотников за временем до самых костей. Сотру само их имя из времени. Только это имеет значение. Не ответы. Не происхождение. Не новая жизнь. Только месть.

И тут вокруг меня раздались отголоски — тихие, далёкие, невозможные.

Смех.

Их смех.