Я осушил кружку одним махом и с удовлетворяющим глухим стуком опустил её на стол.

— Трактирщик! — крикнул я. — Всем ещё по одной!

Раздалась новая волна радостных возгласов. Хозяин кивнул из-за грубо сколоченной стойки, обошёл её с кувшином шириной едва ли не с его торс и двинулся вдоль стола, наполняя кружки пенистым золотистым элем. А я тем временем обменивался со своими воинами оскорблениями и хвастливыми байками, и наш смех разносился по каменным стенам.

Тут дверь таверны со стоном отворилась, петли пронзительно взвизгнули, словно ржавое железо скребло по камню. Я повернулся, ожидая увидеть Лейфа или Бьорна, вваливающихся внутрь с холода.

Но на пороге появилась Зара.

Её золотистые волосы дикими, распущенными волнами ниспадали на плечи, а отблески огня скользили по изгибам тела под облегающим платьем, почти ничего не оставлявшим воображению. На мгновение с её появлением за столом воцарилась тишина, а затем мужчины разразились похотливыми свистами и пьяными выкриками.

— А где остальные жёны? — прогрохотал Ивар с ухмылкой.

— А где шлюхи? — добавил Торстейн, вызвав новый взрыв громогласного хохота.

Смеялись все.

Все, кроме меня.

Я вскочил на ноги, сердце бешено заколотилось в груди, и поспешил к ней.

— Что случилось? С детьми всё в порядке?

Зара прижала тёплую ладонь к моей щеке. Её улыбка была нежной, но в глазах поблёскивало нечто более тёмное.

— Расслабься, любовь моя, — сказала она. — Я поступила так, как ты предложил. Хокон согласился присмотреть за девочками. — Она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось моего уха. — Я подумала, что перед твоим отъездом мы могли бы разделить ещё одно последнее убийство.

Мой взгляд скользнул к воинам — ещё недавно их лица были пьяными и беззаботными, но теперь в них появился едва заметный интерес. Догадаются ли они о чём-нибудь, когда завтра обнаружат очередное тело? Впрочем, большинство будет страдать от такого похмелья, что едва вспомнит собственное имя, не говоря уже о том, чтобы сопоставлять какие-то факты. К утру мы все двинемся к кораблю, пришвартованному во фьорде Хейвеншилд, полумёртвые после попойки.

Я заставил себя ухмыльнуться и обнял её за плечи, стараясь, чтобы напряжение не прозвучало в голосе.

— Трактирщик! — крикнул я. — Самого крепкого пойла — для самой особенной ночи!

Снова раздались радостные возгласы — выпивка и шум легко отвлекли мужчин.

Часы пролетели в тумане смеха и пролитого эля. Когда больше половины воинов уже лежали, уронив головы на стол и погрузившись в пьяное забытьё, мы с Зарой тихо поднялись. Тем, кто ещё держался на ногах, я бросил несколько невнятных прощальных слов. Они лениво подняли кружки, провожая нас, слишком одурманенные выпивкой, чтобы задавать вопросы.

Снаружи холодный ночной воздух ударил в лицо, словно ледяная пощёчина. Я продолжал улыбаться, скрывая за этой улыбкой нарастающий в груди голод.

Вместе мы растворились в тенях деревни.

И с каждым шагом по окутанным туманом улицам мы охотились.

Мы нашли себе пропитание среди путников — тех, кто причалил к берегам Хейвеншилда в поисках тепла, не подозревая, что у самой ночи есть зубы.

Мы поглощали души, пока не насытились и голод наконец не стих. Я помог Заре забраться на моего коня, и она прижалась к моей спине, пока мы ехали через спящую деревню. Копыта глухо стучали по земле под усеянным звёздами небом. Меня охватило редкое чувство покоя — неожиданное, но приятное.

Несмотря на то что прежде я противился её желанию пойти со мной, теперь был благодарен за эту ночь, за нашу близость, за связь, вновь скреплённую кровью. Зара была для меня всем — родственной душой, женой, матерью моих детей. Нас связывало нечто более тёмное, чем любовь, нечто более древнее, чем сама судьба. Иногда эта тьма обращалась внутрь, и тогда мы обрушивали её друг на друга в дикой, исступлённой страсти. Но один вопрос преследовал нас всегда: кто мы такие? Зачем мы существуем?

Мы не были людьми.

Это я знал наверняка.

Когда вдали показался наш длинный дом, ледяной ужас хлынул по венам.

А затем Зара закричала.

Из разбитых окон валил густой дым. Пламя лизало стены, словно змеиные языки, пожирая построенный нами дом — комнату за комнатой, каждую священную для нас часть. Запах горящего дерева ударил в лицо, словно кулак.

Я пришпорил коня, сердце колотилось, а крик ярости застрял в горле.

Добравшись до двора, мы спрыгнули с седла.

Хокон лежал, раскинувшись на траве, со стрелой, глубоко вошедшей в грудь. Его безжизненные глаза смотрели в небо — широко распахнутые, немигающие, словно он увидел приближающуюся смерть и молча её принял.

Из горящих развалин выбегали налётчики из враждебного клана — знакомые лица, мужчины, с которыми когда-то я сражался бок о бок, а позже — друг против друга. В руках они тащили наши припасы, еду, всё, чем мы жили.

Я не думал. Просто двинулся.