Я замер, тяжело дыша. Вернул меч в крепление на стене, и сталь тихо запела, когда клинок встал на место. Бесшумно пересёк отполированный пол и выглянул в дверной проём.

Матиас шёл по коридору к главному входу, заботливо обнимая за плечи свою жену Кору. Она прижимала младенца к груди, глядя на мужа с нежностью и обожанием.

— Когда ты вернёшься? — мягко спросила она.

— Как только закончу свои дела, — ответил он, одарив её отрепетированной улыбкой.

— Ты всегда говоришь одно и то же, — надулась Кора, и в её голосе прозвучал шутливый упрёк.

— И я всегда возвращаюсь, разве нет? — произнёс Матиас с тщательно выверенной улыбкой, достал из кармана золотую монету и вложил её Коре в ладонь. — Сходи в город. Купи себе что-нибудь красивое.

Кора отчаянно прижалась к нему, пальцы вцепились в его пальто, а губы жадно искали его губы в последнем долгом поцелуе, больше похожем на мольбу, чем на прощание. Когда она наконец отпустила его, было видно, насколько ей этого не хотелось.

Он развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись, а его фигуру поглотили нависшие тени за высокими воротами поместья.

Кора замешкалась, а затем закрыла за ним массивную дверь с глухим стуком.

Наступившая тишина оглушала.

Она разносилась по мраморным залам, словно проклятие, — каждый уголок этого слишком идеального места был для меня словно пощёчина.

Я сжал кулаки.

Перед глазами всё заволокло красным.

Из горла вырвался крик, прокатившийся по пустым коридорам, словно боевой клич. От приторной нежности их прощания меня выворачивало изнутри, отравленного горем и предательством. Он убил Зару. Смотрел мне прямо в глаза и нагло лгал — а теперь разыгрывал любящего мужа и преданного отца.

Я больше не мог этого выносить.

Пришло время положить всему конец.

Я больше не мог притворяться. Не мог и дальше беспрекословно выполнять его приказы, изображая ученика в его извращённой академии, где он обучал «солдат тьмы», а потом убивал их, если они отказывались соответствовать его идеалам.

Хватит.

Если мир считает меня чудовищем, я покажу ему, как выглядит настоящее чудовище.

Первый акт возмездия начнётся в его святая святых — драгоценном кабинете, бьющемся сердце его лживой империи.

Матиас снова куда-то уехал по одному из своих загадочных дел. Идеально.

Какая теперь разница, если я уничтожу его священные реликвии? Вырезанную вручную мебель, исписанные пометками фолианты и драгоценные записи, в которых он подробно описывал жизни и смерти тех, кого якобы пытался спасти?

Стоило мне принять решение, как внутри что-то пробудилось. Сердце с рёвом ожило, подпитываемое веками погребённой ярости.

Я ворвался в его кабинет, сорвал со стены боевой молот и замахнулся.

БУМ.

Молот врезался в деревянную обшивку, и удар прогремел по школе, словно пушечный выстрел.

Полки треснули.

Дерево раскалывалось и стонало под силой моей ярости.

Книги с грохотом посыпались на пол.

Обломки разлетелись во все стороны, некоторые врезались в витражные окна, и те взорвались каскадом сверкающих осколков, осыпавшихся вниз хрустальными слезами.

Это было только начало.

Я превращу его наследие в груду обломков.

А потом похороню его под ними.

Я запрокинул голову и разразился безумным хохотом, пока комната рушилась вокруг меня. Смех отражался от раскалывающихся стен, словно раскаты грома. Дело всей жизни Матиаса, его драгоценное убежище фальшивого покоя, скоро превратится в пепел у моих ног. Я уничтожал его наследие — полка за полкой, реликвия за реликвией.

Грудь сдавило — не от горя, а от холодной, расчётливой ненависти.

Я думал о своих дочерях — об их милом смехе, их тепле — и о том, как жестоко у них отняли жизни. Думал о Заре, чей последний крик до сих пор звучал в глубинах моего сознания.

За это Матиас заплатит.

Горячие слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я стоял посреди разгромленного кабинета. Но я знал правду — ни разрушения, ни огонь, ни боевой молот не вернут мне тех, кого у меня отняли.

И всё же я уничтожу здесь всё.

Тут чья-то рука легла мне на плечо.

Я резко развернулся, готовый нанести удар, — и замер.

Это был Амир.

Его лицо было мрачным, но в глазах я увидел понимание, братскую преданность и его собственную ярость. Мы познакомились, когда я прибыл в Лондон, и за прошедшие годы стали ближе, чем родные братья. Мы оба были рождены из тьмы и согнулись под тяжестью тайн, слишком страшных, чтобы произносить их вслух.

Если бы не он, я, возможно, утонул бы в этой тьме.

Клянусь, я заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Что ты делаешь? — спокойно спросил он.

Я крепче сжал рукоять боевого молота и обвёл взглядом разгромленный кабинет.

— Ремонт, — ответил я. — Ненавижу эту комнату.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал, и я продолжил: