Часть меня была благодарна за возможность отвлечься, за порядок, который несло с собой что-то новое, — за завесу, способную скрыть боль от потери детей. Но другая часть, погребённая глубоко внутри, безмолвно кричала о предательстве. Я не мог избавиться от мучительного ощущения, что Матиас каким-то образом был причастен к их смерти. Его появление оказалось слишком удобным — накануне их убийства, с обещаниями и мудрыми речами. Если он знал так много, почему пришёл слишком поздно?

И всё же выбора у меня не было.

Мне нужны были ответы.

А Матиас утверждал, что они у него есть.

Годы проходили под его наставничеством — медленные, бесцветные годы, сливавшиеся один с другим. Каждый день тянулся в следующий, словно проклятие. Мы с Зарой обучали его солдат — таких же тёмных, сломленных существ, как и мы, которых учили повиноваться, уничтожать, выживать. Бок о бок мы сражались, учили и терпели.

Но внутри меня ничего не исцелилось.

Моё сердце всё ещё было расколото, разбито на тысячу острых осколков, которые с каждым воспоминанием вонзались всё глубже. Часть меня тосковала по привычному ритму и теплу нашей прежней жизни с Зарой. Другая часть горела — голодная, дикая, жаждущая мести.

Ярость гнила внутри меня.

Я обращал её против них — Матиаса и Зары — и обвинял их в предательстве. Я видел, как он смотрит на неё, видел, как она смягчается в его присутствии. И позволял этому видению разъедать меня изнутри, пока не перестал видеть что-либо, кроме их обмана.

Он был с ней.

За моей спиной.

Ничего не сказал.

Лгал мне в лицо.

А потом однажды… я нашёл их.

Но не сплетёнными в постели лжи.

Хуже.

Зара стояла перед ним — безоружная, растерянная. Она спросила, чего он хочет.

Он ответил: её.

Я смотрел, застыв на месте, не в силах пошевелиться, как он притянул её к себе — и вонзил кинжал ей в горло.

Она захрипела. Её тело судорожно напряглось. Она вцепилась в него, но он крепко удерживал её. Что-то прошептал ей на ухо.

То, чего я никогда не забуду.

А потом позволил ей рухнуть на землю, словно она ничего не значила.

Он вытер клинок о рукав. Посмотрел на кровь на своих пальцах.

Затем поднял взгляд.

И слизал её.

Не сводя с меня глаз.

Дело было не в ревности.

Не в любви.

Дело было в контроле.

Он не мог обладать ею, поэтому уничтожил её.

И в тот момент уничтожил и меня.

С той минуты моя ненависть к нему стала абсолютной.

Она кипела в крови и въелась в самые кости. От одного его присутствия меня передёргивало. Каждый раз, когда я смотрел на него, тревога сжимала позвоночник, словно затягивающаяся петля.

А самое страшное?

Я его знал.

Не по этим годам.

А ещё раньше.

Воспоминание ускользало, погребённое во тьме, — словно осколки стекла, поблёскивающие под мутной водой, — но оно было там.

Знакомое чувство.

Узнавание.

Ужас.

Он разгуливал со своей идеальной маленькой жизнью — прекрасной женой, ясноглазой крошкой-дочерью, — словно не разрушил мою. Словно не отнял у меня всё.

И я ненавидел его за это.

Ревность свернулась в животе чем-то острым и горьким. Когда-то это была моя жизнь — тепло, любовь, семья. Теперь от неё остались лишь пепел и воспоминания, а он жил как король за стенами, возведёнными из лжи.

Наши ссоры становились всё чаще.

Бесконечные.

Ходящие по кругу.

Ядовитые.

Я хотел свободы.

Он хотел покорности.

Я хотел правды.

Он предлагал цепи, замаскированные под наставничество.

И я начал понимать: Матиас был здесь не для того, чтобы помочь мне.

Он был здесь, чтобы контролировать меня.

И, возможно… так было всегда.

Однажды холодным днём наша ссора наконец достигла точки кипения. Мы стояли под тёмными свесами крыши школы, где шёпот тьмы цеплялся за всё вокруг, словно иней.

— Почему мы должны носить эту маску добродетели, — прорычал я, — когда втайне наслаждаемся тем, кто мы есть? Это всё равно что нянчиться с больной добычей и притворяться теми, кем мы не являемся. Я устал от этого фарса. Я хочу принять свою природу — выпустить её наружу.

Матиас покачал головой, его тон стал резким.

— Мы должны исправить тьму внутри себя. То, что мы с ней родились, ещё не значит, что должны ею стать.

— Это всё равно что заставлять льва есть овощи, — огрызнулся я, сжимая кулаки по бокам. — Это противоречит всему, что у нас в крови.

Он подошёл ближе и похлопал меня по плечу — спокойно, сдержанно, покровительственно.

— Эти чувства — часть процесса исправления. Со временем они исчезнут.

Но я не хотел, чтобы они исчезали.

Я хотел, чтобы они росли.

Чтобы пожрали всё внутри меня, пока не останется ничего, кроме мести. Пока я наконец не смогу уничтожить тех, кто отнял у меня всё, включая его.

Матиас извинился и ушёл, думая, что я остыну. Вместо этого я ворвался в тренировочный зал, схватил меч со стойки и обрушил всю ярость на соломенное чучело. Каждый удар разносился по залу — точный, жестокий.

Затем я услышал шаги.