Я поднялся, притянул её ближе и коснулся губами её губ — сначала нежно, а затем всё настойчивее. Я целовал её, пока она не обмякла в моих объятиях, пока дрожь не утихла, а дыхание не стало глубже. Я вложил в этот поцелуй всё, что чувствовал, — любовь, преданность и мучительную боль от осознания, что мне придётся оставить её здесь.

И лишь когда наши энергии пришли в гармонию, переплетясь, словно нити единого полотна, я отстранился.

— Теперь тебе лучше? — пробормотал я, проводя большим пальцем по её щеке.

— Немного, — выдохнула она. Её щёки раскраснелись, глаза блестели.

— Всё будет хорошо, — пообещал я.

Но она покачала головой, и отблески огня заплясали в её золотистых волосах.

— Я больше не могу так жить, — прошептала она. — Ты уходишь на недели, иногда на месяцы, а я остаюсь одна и со всем справляюсь сама. Мы должны выяснить, кто мы… и почему нас создали такими. Нам нужно знать.

Зара яростно вцепилась в мою тунику, ногти впились в ткань.

— Мы не можем оставаться здесь и притворяться, будто всё в порядке, — отчаянно прошипела она. — Наши дети заслуживают правды. Мы заслуживаем правды. Мы должны выяснить, кто мы такие, — пока не стало слишком поздно.

Она не отрывала от меня глаз, умоляя понять её, услышать.

— Я найду кого-нибудь, кто присмотрит за ними и защитит их, пока мы будем искать ответы. Пожалуйста, Бальтазар. Доверься мне.

Её пальцы сжались на моей груди, и в каждом движении чувствовалась отчаянная настойчивость.

— Нет, — сказал я, отводя её руки. — Уезжать небезопасно. Нам следует и дальше жить так, как мы жили до сих пор. Защищать их. Не привлекать к себе внимания.

— Какой же ты упрямый! — огрызнулась она, отступая на шаг. — С каждым днём становится всё тяжелее. Мы убиваем, чтобы выжить, а они — нет. Нашим дочерям не нужно питаться так, как нам. Неужели ты не понимаешь, что это что-то значит? — Её голос дрогнул. — Мне нужны ответы. И каждый раз, когда мы приближаемся к разгадке, ты снова исчезаешь.

Я ничего не ответил. После долгой паузы снова опустился на колени, взяв точильный камень. Он размеренно скользил по лезвию с резким скрежетом, заполнявшим пространство между нами, словно предостерегающий бой барабана.

И тут меня накрыло.

По позвоночнику пополз холод. Руки покрылись мурашками. Видения вернулись — обрывки теней просачивались в сознание. Что-то изменилось. Я повернулся к окну.

Деревья за ним раскачивались в неестественном ритме, а листья шелестели на ветру, словно шептали на каком-то древнем языке. С самим воздухом было что-то не так — он стал густым и тяжёлым, как за мгновение до того, как молния расколет небо.

Внутри всё сжалось.

Что-то приближалось.

Что-то неостановимое.

Зара плотнее запахнула на стройной фигуре накидку. Её голос смягчился, но решимости в нём не убавилось.

— Я больше не могу так жить. Не могу уходить на охоту и оставлять детей. И не могу больше смотреть, как ты снова и снова уходишь на войну, пока у нас по-прежнему нет никаких ответов.

Я уставился на неё.

С чего вдруг всё это?

Она никогда прежде так себя не вела — никогда не была настолько яростной и испуганной. Это было не просто раздражение. Здесь крылось нечто большее. Буря назревала не только снаружи… но и внутри неё.

— Ты ведь не забыла о нашем конюхе Хоконе? Он ответственный парень, — сказал я, вновь размеренно проводя камнем по стали.

— Что? Нет, конечно же нет! — ответила Зара, хотя её взгляд метнулся в сторону, и на лице промелькнуло чувство вины. — Но Хокон не родитель, Бальтазар. Он ещё совсем мальчишка. Он не знает, как правильно воспитывать детей и присматривать за ними.

Я замер, удерживая точильный камень над блестящим лезвием.

— Но ты ведь просишь его лишь присмотреть за ними, пока они спят. Неужели это так сложно?

Она не ответила. Последовавшее молчание было холодным и намеренным.

— Неважно, — пробормотала она, вскинув руки, а затем отвернулась от меня. — Мне нужно готовить ужин.

Я смотрел ей вслед, не понимая, откуда вдруг взялся этот холод между нами.

— Сегодня мне ужин не понадобится, — крикнул я ей вслед. — Я пойду выпивать с остальными.

Она даже не обернулась.

— В этой семье есть и другие, кому нужно есть, — резко бросила она и направилась к шкафу с припасами. Её короткий обжигающий взгляд ещё долго стоял у меня перед глазами, даже когда она отвернулась.

Таверна гудела от празднования, воздух был густым от дыма, смеха и запаха пролитого эля. Я сидел за одним из длинных деревянных столов, а по плетёным, обмазанным глиной стенам плясали отблески пламени из ревущего за моей спиной очага. Огонь отгонял ночной холод, пока мы с моими боевыми товарищами пили, давно переступив грань здравого смысла и всякой меры.

— За победу! — проревел я, высоко подняв кружку.

— За то, что мы надрали им задницы! — гаркнул в ответ Рагнар.

Грянули хохот и одобрительные крики, кружки и рога для питья столкнулись с грохотом, а эль выплеснулся через края, заливая потрёпанную древесину стола.