— Матиас исчез. Его нигде нет. Поэтому теперь школой управляю я. Я уничтожу всё, что о нём напоминает, и начну отсюда. А когда я буду обучать других, речь пойдёт не об отрицании тьмы — я научу их выпускать её наружу.

Мой взгляд переместился на уцелевшие захламлённые полки, прогибавшиеся под тяжестью любимых книг Матиаса. Картины, лежавшие на полу, — яркие, красочные изображения учеников, застывших в мгновениях фальшивого просветления, — вызывали у меня отвращение. Горделивые позы, боевые стойки, глаза, полные надежды.

Когда я начну обучать учеников, никаких картин не будет.

Никакого света.

Только сила.

Только правда.

— Ни один художник не осмелится запечатлеть то, во что мы превратимся, — холодно произнёс я.

— Времени для этого ещё будет достаточно, — ответил Амир тихо и ровно, ничуть не дрогнув. — Но сначала нам нужно поговорить.

Он развернулся и повёл меня вниз по лестнице, а я всё ещё держал в руках боевой молот.

Мы спустились в парадную гостиную, где когда-то подавали чай, вино и прочие утончённые атрибуты дипломатии приезжавшим сановникам.

Когда хозяином здесь стану я, пусть пьют хоть пылающую кровь — мне плевать.

Амир неторопливо подошёл к буфету и вернулся с серебряным графином и двумя золотыми стаканами. Лунный свет лился сквозь витражные окна, разбиваясь на цветные осколки по каменному полу и ложась на нашу кожу, словно боевая раскраска.

Дубовый стол между нами блестел отполированной поверхностью, на которой были вырезаны символы доблести — мечи, щиты и искусно вырезанный в центре каплевидный щит. Всё это олицетворяло отвагу и поколения воинов, когда-то называвших это место своим домом.

От него так и несло праведностью.

Слишком благородно.

Слишком чисто.

Такому не было места в моём мире.

А вот кресла были древними и потрёпанными, их потрескавшиеся спинки словно шептали о тайнах и прошедших веках. Подлокотники отполировались от прикосновений, дерево стало бледным и сухим, словно кость, выбеленная пустыней.

Их можно оставить.

А стол?

Он сгорит.

Амир твёрдой рукой разлил виски и протянул мне один из стаканов.

Мы выпили.

Потом заговорил я.

— Я это сделаю, — сказал я. — Заберу школу себе.

Взгляд Амира остановился на мне, непроницаемый.

— Смелый план, друг мой. Чем я могу помочь?

Я подался вперёд, едва сдерживая огонь, бушевавший в груди.

— Ты станешь моей правой рукой. Моим заместителем. Будешь формировать учеников. Сделаешь из них повелителей тьмы. Хватит этого самоотречения. Хватит стыда. Мы построим нечто настоящее. Ты готов к этому?

Его глаза слегка сузились.

— Для меня было бы честью стоять рядом с тобой, Бальтазар… — Он замолчал, обдумывая слова. — Но, по-моему, ты действуешь безрассудно. На эмоциях. Несёшься вперёд с сердцем, полным мести, и боевым молотом в руке. Возможно, пришло время подумать… об альтернативах.

— Ни за что! — прорычал я, слова кипели во мне. — Я отниму у него всё — школу, наследие. Я заберу его ребёнка и убью. И тогда, только тогда, он поймёт, каково это — потерять всё. Так же, как потерял я.

Голос Амира стал тише, почти спокойным — но острым, словно клинок.

— Ты годами повторяешь одно и то же: как Матиас разрушил твою жизнь, как отнял у тебя детей. А теперь разносишь его школу по кускам, словно безумец, размахивающий молотом посреди грозы.

Он откинулся на спинку кресла, так и не притронувшись к виски в руке.

— Возможно, — произнёс он, — ты проявил бы к нему больше милосердия, если бы просто сжёг всё дотла.

— Мне нужна эта школа, — огрызнулся я. — Я заберу её. И стану лучше него. Сильнее. Я сделаю это место своим.

Амир глубоко вдохнул.

— Подумай, друг мой. Если мы сожжём школу дотла, всё, что построил Матиас, — вся его философия, учения, наследие — исчезнет в дыму. Не останется ничего.

— Нет, — прорычал я, оскалившись. — Это слишком просто. Слишком милосердно.

Я подался вперёд, чувствуя, как в моём взгляде сгущается что-то порочное.

— Я хочу развратить его учеников — их разум, души и цели. Хочу превратить их в оружие тьмы, заставить служить тому самому злу, которое Матиас пытался из них вычистить. Пусть они станут той гнилью, которую он стремился вырезать. Пусть несут её в себе. Пусть он смотрит, как она разрастается.

Амир покачал головой.

— Упрямый дурак. Значит, ты уже всё решил.

Он сделал ещё один долгий глоток виски, наблюдая за мной поверх края стакана.

Я повторил за ним, позволяя жгучей жидкости скользнуть по горлу, словно пламя, облизывающее края моей решимости. Я постукивал пальцами по подлокотнику кресла — ровный ритм окончательно принятого решения.

— Для начала, — сказал я, — нужно устранить Кору.

Амир приподнял бровь.

— Жену Матиаса?

— Она попытается меня остановить. Вмешается. Значит, её нужно убрать.

Губы Амира растянулись в ухмылке.