— И как ты собираешься это сделать? Чем я могу… помочь?

Я резко рассёк ладонью воздух, обрубая эту мысль. Ветер неестественно завихрился, пронёсшись по комнате, словно призрак.

— Предоставь это мне, — сказал я, и мои губы растянулись в опасной улыбке. — Ты занимайся своей частью. Я разберусь с Корой. И с ребёнком.

Тихий вздох.

Я замер.

Затем послышались торопливые шаги, быстро удаляющиеся по коридору.

Я мгновенно вскочил с кресла.

— Ты это слышал?

Амир не шелохнулся. Лишь отпил виски, как всегда невозмутимый.

— Похоже, кто-то подслушивал.

— Кора здесь? — спросил я, всматриваясь в дверной проём. — Я думал, она ушла по делам.

— Она вернулась совсем недавно, — ровно ответил Амир, и в его глазах блеснуло что-то непонятное. — Тебе стоит нанести удар сейчас, пока преимущество ещё на твоей стороне.

Затем он провёл одним пальцем по поверхности стола, лениво очерчивая невидимую линию среди вырезанных в дереве символов доблести.

На его губах появилась загадочная улыбка.

Я прищурился.

Что он задумал?

Почему улыбается так спокойно?

Почему у меня возникло ощущение, будто теперь уже не я дёргаю за ниточки?

Пронзительный вопль разорвал мои мысли.

Ярость мгновенно схлынула, уступив место острой, заставившей меня забыть о дыхании необходимости действовать.

Кора всё слышала.

Я взлетел по лестнице, ведомый инстинктом, яростью и охотничьим азартом.

Кора.

От неё исходила невинность — слишком светлая, слишком чистая. Её фарфоровая кожа почти светилась в лунном свете. Дикие волнистые волосы рассыпались по спине, обрамляя лицо, которого словно никогда не касалась жестокость. Но сильнее всего меня поразили её глаза — пронзительные, кристально-голубые. Они были не просто красивыми.

Они видели.

Видели меня.

И что-то внутри меня жаждало это уничтожить.

Стереть с лица земли.

Её чистота висела в воздухе, словно проклятие, — неестественная, сводящая с ума. Я жаждал разрушить её, осквернить всё нежное, что в ней было, и обнажить тьму, скрывавшуюся за безупречным фасадом. Это желание пульсировало во мне — дикое, звериное, заглушающее последние крупицы разума.

Я достиг верхней площадки и стремительно направился к спальне, тяжело ступая сапогами по полу.

Она стояла посреди комнаты. Ребёнок надрывался от плача, пока Кора бережно укладывала его в плетёную корзину.

А в руке Коры был кинжал.

Кинжал ребёнка.

На его рукояти были выгравированы письмена Старого Мира — знаки, которые не смог бы расшифровать никто за пределами древних кругов тьмы. Я зарычал, увидев, как она надевает на шею ребёнка ожерелье с рубином и лунным камнем.

Ожерелье Зары.

Эта священная, хрупкая вещь — последняя реликвия, оставшаяся от моей возлюбленной, — никогда не должна была принадлежать ей. И всё же, помоги мне боги, с этим ожерельем на крошечной ключице ребёнок выглядел по-ангельски.

Гнев. Сожаление. Боль. Всё нахлынуло на меня одновременно.

Из моей груди вырвался первобытный рёв, прокатившийся по комнате, словно гром, и наполненный всей силой моей тьмы. Содрогнулись сами стены. Я знал, что Кора это почувствовала, — она застыла, глаза широко распахнулись, дыхание перехватило.

А затем она метнулась, словно молния.

Дрожащими руками Кора полоснула младенца по ладони. Выступила кровь, а она зашептала запретный стих твёрдым, решительным голосом.

— Нет! — проревел я, бросаясь вперёд.

Но было слишком поздно.

Ослепительно-белая волна энергии разошлась во все стороны. Ребёнок исчез, ожерелье сверкнуло в последний раз, прежде чем свет поглотил её целиком.

Она исчезла — вырванная из моих рук, отправленная в другое время, в другое место, далеко за пределы моей досягаемости. Её плач растворился в эфире.

Ярость поглотила меня.

Я бросился на Кору и сомкнул руки вокруг её горла. Она колотила меня по груди, кашляла, рыдала, судорожно пыталась вдохнуть под всё сильнее сжимающимися пальцами.

— Теперь ты не сможешь причинить ей вред, — прохрипела она сквозь боль. — Она далеко… в безопасности от твоих жестоких рук.

Слёзы текли по её щекам.

— Однажды, Бальтазар… кто-нибудь убьёт тебя. Свет всегда находит способ победить тьму.

— Вот тут ты ошибаешься, — прорычал я. — Я буду править миром с помощью тьмы.

Я сильнее сжал её тонкую шею. Под моими пальцами с хрустом треснула кость, словно раскалывающийся лёд.

Кора в последний раз посмотрела мне в глаза — умоляюще, с безмерной скорбью. Затем закрыла их, с пугающим смирением принимая свою судьбу.

Хруст.

Её тело обмякло.

А затем — шаги.

Громовые. Стремительные.

— Кора! — рёв Матиаса прокатился по коридору, отражаясь от каменных стен, словно погребальный звон.