— Не похож он на волшебника, — говорит Фиби. — Он похож на мужчину с бородой.

— Любой мужчина с бородой немного похож на волшебника.

— Поверь, для мужчины его возраста у Гэри с волосами всё просто идеально.

— Яраньше тоже так думала, — говорит Лайла. — Но потом он отрастил бороду, а она оказалась вся седая. По-моему, если просто её сбрить, будет лучше.

— Не уверена, что всё когда-нибудь бывает так просто.

— Загадочно звучит.

— Ничего загадочного.

— Очень даже. Ты что, злишься на меня?

— Нет, не злюсь, — говорит Фиби, но вспоминает, что старается быть честной. — Ты меня раздражаешь.

—Я ? Почему?

— Потому что я пыталась принять ванну! — говорит Фиби. — А ты вплываешь, даже не постучав, садишься и ноешь о золовке, о сексуальной седой бороде своего жениха и о свадьбе за миллион долларов перед голой разведённой женщиной в ванне, которая собиралась покончить с собой. И ты правда думаешь, я именно так хочу принимать ванну? Считаешь, со мной так справедливо поступать?

Лайла выглядит обиженной, или растерянной, или и то и другое. Но Фиби всё равно.

— А ты, по-моему, именно так и считаешь! — говорит Фиби. — Правда думаешь, что можно ходить и выплёскивать свой внутренний монолог на всё вокруг, но нельзя. Надо уважать людей. Надо стучать в дверь, прежде чем входить к ним в спальню. Всем плевать, что ты, блядь, невеста. Это не даёт тебе права смотреть, как люди моются. Ты не Бог. Ты просто ещё одна, блядь, женщина, оказавшаяся на этой земле, как все мы.

— Но я стучала, — говорит Лайла. — Ты не ответила.

— Если человек не отвечает, это значит, что входить не надо.

— Ну уж извини, но я боялась, что ты умерла!

— А, — говорит Фиби.

Ей, честно говоря, не приходило в голову, что Лайла всё ещё может за неё тревожиться: похоже, та вообще ничем особенно не обеспокоена, кроме своей свадьбы. Но от этой мысли Фиби смягчается. Лайла боялась, что она умерла. Конечно. Так бывает, когда говоришь людям, что хочешь покончить с собой. Они за тебя волнуются. Так сильно волнуются, что ещё и злятся.

— Ты правда хочешь поговорить о справедливости? — спрашивает Лайла. — По-твоему, нормально сказать человеку, что хочешь умереть, потом выставить его из комнаты, а потом вести себя так, будто на него это никак не подействует? Я не чудовище, Фиби. Мне было бы не всё равно, если бы на моей свадьбе умерла женщина. У меня есть чувства. Но все думают: раз я, блядь, такая блондинка или ещё что, чувств у меня нет. А знаешь что? Волосы у меня вообще не светлые!

— Нет? — спрашивает Фиби. — Выглядят поразительно естественно.

— Каштановые они, как у папы! И у дедушки! Мы итальянцы!

— Правда?

— Ну, на четверть! Папин папа был итальянцем, — говорит она. — Вообще-то меня зовут Лайла Росси-Уинтроп. Из-за этого дефиса родители всю жизнь ругались. Отец так гордился тем, что он итальянец, и так и не простил маме, что она не взяла его фамилию. Хотя сам полный лицемер. Потому что, когда в колледже я отрастила свои тёмные волосы, знаешь, что он сказал? «Блондинкой ты мне нравилась больше». И вот я здесь, с этими суперсветлыми волосами, потому что даже моему собственному отцу не нравятся мои настоящие. Которые, вообще-то, его же волосы. Сам мне их дал, а потом ведёт себя так, будто я виновата, что они растут!

Лайла встаёт.

— Все в моей жизни вечно твердят, что я могу быть кем хочу, но стоит сделать что-то, что им не нравится, — ведут себя так, будто я себя загубила, — говорит Лайла. — Поэтому я и прихожу сюда: ты единственный человек на этой свадьбе, которому, кажется, плевать, что я делаю.

Ничто из сказанного Лайлой Фиби не удивляет, но слышать это от самой Лайлы удивительно. Она смотрит на невесту, всё ещё в белом шёлковом платье для приёма. По краю — вишенки. В нём Лайла кажется на несколько лет моложе. Наверняка часами собиралась на приём, тщательно обдумывала каждое решение — и вот её на приёме даже нет. Фиби вдруг чувствует к ней нежность, словно теперь Лайла — это прежняя Фиби. Это Лайла прячется в библиотеке или в темноте своей комнаты, потому что там ей спокойнее всего.

— Ты правда поэтому здесь? — спрашивает Фиби.

— Да, — говорит она. — А ещё потому, что Вивиан, моя главная подружка невесты, только что позвонила и сказала, что не приедет. Я расстроилась.

Они смеются.

— Дерьмо, — говорит Фиби.

— У её сына ковид.

— Двойное дерьмо.

— Но ей правда обязательнобыть там, если у него ковид? Макс хоть раз не может посидеть с ребёнком? — размышляет Лайла. — Макс, кстати, просто ужасный. То есть он лучший в самом худшем смысле.

— Перестала тебя понимать.

— Он изучает вымирающих ягуаров или что-то такое. Они влюбились в какой-то научной экспедиции, спасая последнего живого ягуара в Южной Америке. Но теперь у них ребёнок, и она всё время дома, а он ездит по миру и пересчитывает всех ягуаров, наверное. Надо ли говорить, как это… раздражает. Вив, я имею в виду. Вив вечно привязана к ребёнку.