Она не знала, почему конец каждого дня ощущается таким испытанием, но так и было. Словно репетиция конца жизни — что не сулило ей ничего хорошего, потому что Фиби часто репетировала с бокалом в руке, просматривая бесконечные серии какой-нибудь исторической драмы. Включала в доме весь свет, потом телевизор, а басы убавляла: выстрелы британских винтовок звучали слишком правдоподобно.

— Вам что-нибудь ещё нужно? — спрашивает Карлсон.

Приятно, что здесь все постоянно об этом спрашивают, пусть это и работа. Каждый раз словно ещё одна возможность потренироваться просить то, что ей нужно, — а раньше Фиби это давалось с таким трудом. «Мне необходимо поехать в тот отпуск в марте», — следовало сказать ей. «Мне нужно, чтобы сейчас ты чаще говорил, что любишь меня», — следовало сказать ей. Но это казалось унизительным. Потому что мужу не нужно было ничего: вечно занят, с ним всё совершенно нормально, вечно выходит из дома с миллионом бумаг в руке.

Но Карлсон ждёт, даёт Фиби время подумать, смотрит так, словно действительно хочет помочь, — и, может быть, хочет.

— Мне нужна зарядка для телефона, — говорит Фиби.

— Конечно, — говорит он. — Что-нибудь ещё?

— И пробка для ванны.

— Непременно, — говорит Карлсон. — Сейчас вернусь.

— Вы ведь не в CVS идёте? — спрашивает она.

Он смеётся.

— Нет. Просто вниз.

Ей нравится его тягучий южный выговор, и она думает: не звучит ли он, как Полин, добрее, чем есть на самом деле? Хотя, подозревает она, с большинством людей так, особенно с ней самой. Потому что Фиби не была доброй. Нет — Фиби просто изо всех сил старалась понравиться, даже Мие и мужу, даже после измены. Она вела себя как очень хорошая женщина из пьесы Ибсена, которая ждёт, что зрители вот-вот зааплодируют или ополчатся на неё. Объявят её ужасной женщиной или великой. Но в своих фантазиях она думала вовсе не добрые мысли. Всё время желала им обоим плохого.

— Вот, пожалуйста, — говорит Карлсон, вернувшись, и подаёт пробку для ванны и зарядку на латунном подносе. На этот раз она действительно смеётся.

— Забавные эти латунные подносы, — говорит Фиби.

— Нам положено, — говорит он с улыбкой.

— Откуда вы?

— Из Джорджии, но приехал из Южной Каролины, — говорит он. Работает в их тамошнем курортном отеле. Здесь только помогает, пока всё снова налаживается после ковида. — Людей не хватает.

— Что ж, благодарю за службу, — говорит она, и это так чрезмерно официально, что он смеётся.

Он отвешивает церемонный поклон.

— Всегда пожалуйста, дорогая. Приятного вам вечера.

Как провести приятный вечер?

Она ставит телефон на зарядку. Надевает пушистый халат. Наполняет викторианскую ванну. Распускает волосы. Расчёсывает их самой мягкой щёткой в своей жизни, пока небо розовеет.

Опускает в тёплую воду сперва одну ногу, потом другую. Открывает«Миссис Дэллоуэй» . Доходит до самоубийства Септимуса и читает дальше, пока вода не остывает. Снова включает горячую и принимается мыться. Берёт душевую лейку — и мытьё оказывается куда менее романтичным, чем можно ожидать от ванны со старинной латунной арматурой. Пытается намочить волосы и случайно заливает весь пол.

— Дерьмо, — говорит она.

В конце концов она оставляет попытки красиво мыться в этой ванне. Оставляет попытки почувствовать себя героиней картины. Сейчас ей не обязательно быть красивой. Ей вообще никогда не обязательно быть какой-либо. Муж не смотрит. Отец не смотрит. Никто на самом деле никогда и не смотрел, кроме Фиби. Только Фиби ждала в темноте, чтобы в конце дня осудить себя за всё до последней мелочи.

«А можете попробовать по-другому? — спрашивал психотерапевт. — Иногда просто попытаться полюбить то, что вы в себе ненавидите?»

Тогда она не поняла вопроса. Не поняла, как можно любить себя. Не поняла, что люди вообще имеют в виду, когда говорят, что любят себя. По правде, она им не верила. Как можно любить себя? Как можно любить себя, когда знаешь каждую ужасную мысль, которая когда-либо приходила тебе в голову? Когда большинство вечеров заканчиваешь фантазиями о том, как муж трахает любовницу у стены? А иногда в этой фантазии есть и Фиби. Фиби смотрит и говорит мужу, что надо сильнее, сильнее, ещё сильнее.

— Это извращение, — сказала Фиби психотерапевту.

— Почему обязательно извращение? — спрашивает он. — Почему это не может быть просто вашим желанием участвовать?

— Ладно, значит, извращениеи убожество, — сказала Фиби.

— Хотеть чего-то — не убожество, Фиби, — сказал он. — Это хорошо.

— Хотеть такого — нехорошо.