Но мужчина стоит на скользких камнях так, словно это просто работа. Поднимает свежий кусок кальмара и велит ей сматывать леску. Однако Фиби чувствует лёгкие поклёвки, маленькие укусы чего-то живого в воде.

— Кажется, у меня клюёт, — говорит она и резко поднимает удилище, подсекая. — Есть!

Она медленно наматывает леску, пока рыба не повисает над водой. Это так ошеломляет: рыбу выдернули из её тёмного водного мира и бросили в совершенно новый, где самые обыкновенные вещи — свет и воздух — шокируют. Рыба отчаянно бьётся на конце лески, её воля к жизни огромна. Она как мотылёк Вирджинии Вулф, трепещущий крыльями: сплошная борьба, сплошная жизнь.

— Какая красивая, — говорит она.

— А, — говорит рыбак. — Просто морской петух. Таких никто не покупает.

Она снимает рыбу с крючка, смотрит на большой уродливый рот и бросает обратно в море. Вытирает руки о легинсы и возвращает рыбаку удилище.

— У вас счастливая рука, — говорит он. — Ещё попробуете?

— Мне пора, — говорит она.

До бранча для невесты ей хочется увидеть дом Эдит Уортон. Она прощается, гладит пса по голове, карабкается обратно по камням. По дороге поскальзывается, падает, обдирает колено, но не съезжает в воду, как человечек на предупреждающей табличке.

«Ей всегда казалось, что очень, очень опасно прожить даже один день», — писала Вулф.

И это правда. Как легко умереть. Какое счастье — быть живой хотя бы один день. Отец Шарлотты Бронте это понимал: он потерял всех детей, кроме Шарлотты, потому и отказывал раз за разом её последнему жениху. Боялся, что брак и последующие роды её убьют. Через год так и случилось.

Но Фиби выбралась живой. Снова стоит на дорожке. Ничто её не уничтожило. Она идёт дальше и очень ясно это чувствует.

Гулять она никогда особенно не любила, не очень понимала смысл ходьбы ради ходьбы, отчего иногда чувствовала себя плохим специалистом по викторианской литературе. Не совершала прогулок, как Джейн Эйр, не бродила по вересковым пустошам, как сёстры Бронте, хотя всегда представляла, что, возможно, бродила бы, будь в её распоряжении пустошь.

И вот теперь она есть. Океан похож на пустошь, думает Фиби. Открытый водяной горизонт, и она идёт вдоль него, пока не достигает Лендс-Энда. Дома Эдит Уортон. Не то чтобы теперь это действительно дом Уортон. Новые владельцы — какие-то люди из Коннектикута, больше телефон ничего ей не сообщает.

Она пытается разглядеть дом получше, перелезает через камни. Она недостаточно пылкая поклонница Уортон, чтобы воспринимать это как священное паломничество, — главным образом потому, что её книги заканчивались слишком трагично: роковое недоразумение в духе Ромео и Джульетты, которое Фиби уважала и ненавидела. Но до этого места она любила всё. Приёмы, одежду, разговоры. Любила юмор Уортон. Её внимательный взгляд. Любила Лили Барт и была раздавлена, когда та в конце покончила с собой.

Но, пока Уортон жила в этом доме, ни одной её книги ещё не вышло. В Лендс-Энде она была никому не известной, несчастной замужней женщиной. Ещё не стала настоящей Эдит Уортон. Ещё не развелась. Ещё не была романисткой. Ещё не была военным корреспондентом во Франции. Фиби думает, как, должно быть, страшно было не знать о себе ничего этого, сидеть на огромной лужайке, смотреть на море и чувствовать, что всему пришёл конец. Что же помогло ей понять: есть ещё куда идти?

Обратный путь кажется длиннее, но ей нравится чувствовать напряжение в ногах, пока слева проплывает особняк за особняком. Ей вдруг интересно, кем она ещё не стала, и, вернувшись к «Сорока ступеням», она гордится собой. Может, вот кем она станет: женщиной, которая любит как следует погулять одна.

«Фиби, я в доме, и тут правда всё выглядит так, будто тебя похитили посреди приготовления завтрака. Ты где? Ты взяла Гарри с собой?»

Тревожно думать, что спустя столько времени он действительно в доме. Снова среди их вещей, ходит вверх и вниз по лестнице. Но пришёл слишком поздно. Как гость, которого ненавидишь за то, что заявился, когда ты уже выбрасываешь всю несъеденную еду.

«Только что нашёл Гарри в подвале под одеялом. Полагаю, ты знаешь, что Гарри умер?»

— Да, я знаю, что Гарри умер, — говорит она телефону. — Так что пошёл ты на хуй, ёбаный ты мудак.

Ей хочется швырнуть телефон с обрыва, избавиться от него, словно чем дольше она держит сообщения в руке, тем больше у них власти.

— Ой-ой, — говорит мужчина.

Она оборачивается и видит Гэри в одежде для пробежки. Фиби обезоружена.

— Это тот момент, когда главная героиня бросает телефон в океан в знак того, что готова начать новую жизнь? — спрашивает он.

— Да, — говорит Фиби. — А уже в следующей сцене я стою в очереди в Apple Store за новым телефоном. Буквально сразу же.

— То есть несколько часов вы просто выбираете телефон и принимаете мелкие решения о том, как его настроить?

— На этом, в общем-то, фильм и заканчивается.

— Очень экспериментально.