Глава 1

Отель выглядит именно так, как надеялась Фиби. Он стоит на краю обрыва, словно старый величавый пёс, терпеливо дожидающийся её приезда. Океана за ним не видно, но Фиби знает, что он там, — так же, как прежде, въезжая на дорожку к дому, чувствовала: муж у себя в кабинете, печатает рукопись.

Любовь была невидимым проводом, соединявшим их всегда.

Фиби выходит из такси. К ней приближается мужчина в бордовом — с таким серьёзным видом, что всё происходящее кажется частью давно отрепетированного действа. И Фиби убеждается: она всё делает правильно.

— Добрый вечер, — говорит мужчина. — Добро пожаловать в отель «Корнуолл». Позвольте ваш багаж?

— У меня нет багажа, — говорит Фиби.

Уезжая из Сент-Луиса, она чувствовала: важно оставить позади всё — мужа, дом, багаж. Пора жить дальше. Она это знала: именно к такому выводу все пришли в прошлом году, под конец заседания по делу об их разводе. Фиби ошеломила окончательность того разговора, то, как муж произнёс: «Ну ладно. Береги себя», — словно почтальон, желающий ей всего хорошего. После этого она только и могла, что лежать в постели, пить джин с тоником и слушать, как холодильник делает лёд. Да и идти особенно было некуда. Шёл самый разгар локдауна; она выходила из дома только за джином и туалетной бумагой, а занятия вела по видеосвязи, каждый день в одной и той же чёрной блузке, — а что ещё, собственно, полагалось носить? К концу локдауна она уже не помнила.

Но сейчас Фиби стоит перед ньюпортским отелем девятнадцатого века в изумрудном шёлковом платье — единственной вещи в шкафу, которую она, положа руку на сердце, всё ещё любит. Наверное, потому, что ни разу его не надевала. У них с мужем никогда не бывало повода нарядиться настолько. Они преподавали в университете. Были людьми неприхотливыми. Непринуждёнными. Им было так уютно у камина, с котиком на коленях. Они любили всё обычное: что подают на разлив, что показывают по телевизору, что найдётся в холодильнике, какая рубашка выглядит нормальнее, — разве не для этого нужна одежда? Чтобы доказывать, что ты нормальный? Что каждый день, несмотря ни на что, ты остаёшься человеком, способным надеть рубашку?

Но сегодня утром, ещё до самолёта, Фиби проснулась и поняла: нормальной она больше не будет. И всё же поджарила хлеб. Приняла душ. Высушила волосы. Собрала конспекты лекций ко второму учебному дню осеннего семестра. Открыла шкаф и посмотрела на всю одежду, которую когда-то покупала лишь потому, что именно в таком, как ей казалось, преподавательнице и следует ходить на работу. Ряды однотонных блузок — женские варианты мужниных рубашек. Она вытащила серую, приложила к себе перед зеркалом, но надеть так и не смогла. Не смогла заставить себя пойти на работу, стоять у принтера и удерживать на лице неизменное выражение интереса, пока коллега пространно рассуждает о неожиданно важной роли сыра в средневековом богословии.

Вместо этого она надела изумрудное платье. Золотистые туфли со своей свадьбы. Нить крупных жемчужин, которую в первую брачную ночь муж положил ей на глаза, словно повязку. Села в самолёт, выпила на удивление хороший джин с тоником; он так приятно и прохладно скользнул по горлу, что, выходя из самолёта, она почти не чувствовала натёртых ног.

— Прошу сюда, мэм, — говорит мужчина в бордовом.

Фиби даёт ему двадцать долларов. Кажется, его удивляют чаевые ни за что, но для Фиби это вовсе не «ни за что». Давно уже мужчина не вскакивал, едва увидев, как она выходит из машины. Годами муж не выходил из кабинета, чтобы встретить её по возвращении домой. Приятно, когда при виде тебя встают. Когда твой приезд — важное событие. Когда ты идёшь по старой кирпичной дорожке ко входу и слышишь стук собственных каблуков. Ей всегда хотелось издавать этот звук, входить в лекционную аудиторию величественно и с достоинством, но её университет был целиком сделан из ковролина.

Она поднимается по ступеням, проходит мимо больших чёрных фонарей и гранитных львов, охраняющих двери. Раздвигает портьеры и входит в вестибюль — и это тоже правильно. Словно шагнула назад во времени, в старый мир, который едва ли был лучше, зато уж точно был щедро задрапирован бархатом.

А потом видит очередь к стойке регистрации.