— Может, она не привязана. Может, ей нравится.

—Такое никому не нравится.

— Некоторым нравится.

— Я пытаюсь это полюбить, — признаётся Лайла. — Но чаще всего Гэри не успевает с работы к ужину, и мы с Мэл едим вдвоём. Иногда нормально. Иногда просто смотрим фильм или что-нибудь такое. Но порой, когда я заставляю её сесть за стол, это мучение.

И она не знает, чья в этом вина — Джус или её собственная.

— Она почти не разговаривает со мной, — говорит Лайла. — А я никогда не знаю, что ей сказать. Спрашиваю о школе, о друзьях, о том, почему она теперь хочет называтьсяДжус . А она: «Не твоё дело». Значит, это как-то связано с мамой, но она не говорит. Просто: «Потому что меня теперь зовутДжус ». И я должна взять и начать называть её Джус?

Она вздыхает.

— Не знаю. Может, я просто не очень умею общаться с детьми. Мама права. Я даже ребёнком быть не умела, когда была ребёнком. И иногда думаю: может, люди, которые говорят, что любят возиться с детьми, врут. Как те, кто утверждает, что любит изюм. Просто хотят быть людьми, которые любят изюм.

— Я люблю изюм.

— Ну конечно, ты любишь изюм.

— У меня руки как изюм, — говорит Фиби, поднимая сморщенные подушечки пальцев.

— Тебе, наверное, пора вылезать из ванны, — говорит Лайла.

— Но я ещё даже голову не помыла. Честно говоря, в этой штуке очень трудно мыться. Я решила, что это одна из тех вещей, которые выглядят романтичнее, чем есть на самом деле.

— Как шоколад, — говорит Лайла.

— И лыжные прогулки по лесу.

— И водные велосипеды. Ненавижу водные велосипеды.

Вот за что она начинает любить Лайлу: та без единого слова принимается намыливать Фиби голову и продолжает свою сердитую болтовню таким ровным голосом, что Фиби от него успокаивается.

— Как думаешь, странно, что ты единственная, кому я могу всё это рассказать? — спрашивает Лайла.

— Я бы не сказала, что странно, — говорит Фиби. — Но, наверное, немного грустно.

— Грустно, — признаёт Лайла. — Очень грустно. И как это вышло? Как получилось, что я стала человеком, у которого никого нет?

— У тебя есть Гэри.

— Но с Гэри я не могу быть честной, — говорит она. — Не могу сказать, что не уверена, нравится ли мне его дочь. Что я почти ненавижу его сестру. Что меня уже достали разговоры о покойной жене.

— А Нэт и Сьюз? Ты могла бы рассказать им.

— Не особо.

Лайла признаётся, что не очень-то умеет поддерживать связь с друзьями, когда они перестают находиться прямо перед ней. По правде, она понятия не имеет, что происходит в их жизни. Знает, что Вив каким-то образом отвечает за пополнение зоопарка Атланты большими пандами. Знает, что Нэт замужем за третьей скрипкой Детройтского симфонического оркестра. И знает, что у Сьюз ребёнок, и ей кажется странным, что та зовёт его червячком, хотя, может, это и мило. В том-то и дело: Лайла не знает. Ей хотелось бы спросить, но они уже не задают друг другу таких настоящих вопросов.

— Когда умер папа, никто из них не позвонил, — говорит Лайла.

Только сообщения прислали. Сердечки. Написали:«Мы рядом, Лайла» , а Сьюз прислала фотографию Червячка, словно та и была моральной поддержкой. И, как ни странно, Лайле от этого показалось, что звонить им нельзя. А ей всего-то и хотелось рыдать у них на руках, как когда-то в школе. Но время этого, кажется, прошло.

— С самого приезда у меня чувство, будто мы только притворяемся, что всё ещё подруги. Разыгрываем нашу прежнюю дружбу, когда мы действительно были близки, — говорит Лайла.

Так Фиби чувствовала себя под конец брака. Они разыгрывали его начало: устраивали свидания, куда-то приглашали друг друга. Мэтт всё говорил: «Конечно, да, приходи с нами выпить после работы». Но она чувствовала, что ему, в сущности, всё равно, придёт ли она. Её присутствие каким-то образом перестало иметь значение для собственного мужа — и как люди должны выносить такую боль? Как из центра чьего-то мира превратиться в нечто несущественное? Как от привычки без раздумий рыдать на плече у лучшей подруги дойти до страха позвонить ей после смерти отца? Фиби не знает. Её саму такая утрата застала врасплох.

— У меня здесь со всеми примерно так, — говорит Лайла. — Будто я притворяюсь. Разыгрываю представление о том, кем мы были когда-то или кем могли бы стать.

Фиби хочется спросить, кем Лайла притворяется рядом с Гэри. Но сейчас это, кажется, неправильно. Лайла слишком хрупка. Словно чуть потянешь за нитку — и вся распустится. А ей ведь наверняка надо вернуться на собственный коктейльный приём. Ещё только восемь.

— Когда перестаёшь притворяться? — спрашивает Лайла.

— Хотелось бы сказать: когда захочешь, — отвечает Фиби, но знает, что это неправда. Всё сложнее. — Но, по-моему, когда тебе всё надоест.

— Что надоест?

— Ты сама, — говорит Фиби.

— А сколько на это уходит времени? — спрашивает Лайла, словно сидит у врача и делает записи.