Она удивлена тем, что действительно хочет знать. Ей всегда было так страшно узнавать что-либо о себе: читать правду в студенческих отзывах о курсе, видеть свой большой нос на фотографии, слушать, как психотерапевт делает невыносимо точные выводы о ней. «Вы всегда были так критичны к себе?» — спросил он. И да. Да. Всегда. «Я буквально критик», — напомнила она психотерапевту, и он рассмеялся. Но где она этому научилась? Как стала так хорошо находить изъяны? Видеть на деревьях только грибок?

— Живая, — говорит Гэри. — Вы показались мне человеком, который по-настоящему живёт. Это, честно говоря, вдохновляло.

Наверное, должно быть неловко говорить так, быть настолько искренним посреди гостиничного коридора в пять вечера, но Гэри, кажется, не стесняется. Может, к искренности привыкаешь, когда слушаешь, как люди со всей серьёзностью рассказывают о собственном дерьме. Его дни проходят в маленьком кабинете, где людям остаётся только жить или умирать. Именно ему доверено говорить им всю правду об их задницах. Не говоря уже об их судьбах. А Фиби прошла сперва депрессивную школу отца, потом язвительную школу аспирантуры: её учили пробивать дыры в чужих аргументах, находить роковые изъяны в научных статьях, и некоторое время это было увлекательно. «Утверждая, что„Джейн Эйр“ является или не является феминистским текстом, Мэтьюз демонстрирует непонимание самой природы феминизма», — написала Фиби в своей единственной опубликованной статье. Когда та вышла, она гордилась, но потом месяцами во рту стоял кислый привкус, словно она выпустила в мир что-то гнилое; и всякий раз, работая над книгой, она будто только и ждала, что критик укажет, где та протухла. Кому какое дело, сколько раз Джейн Эйр выходит на прогулку? Как Стоун может утверждать, что мир природы одновременно является и домашним, и общественным пространством? И как свобода, которую Эйр испытывает на прогулках с Рочестером, не противоречит прежнему утверждению Стоун о том, что Джейн «заточена в „неестественном“ мире, созданном мужчиной»? Обычно на этом Фиби прекращала работу над книгой и бралась за сигарету.

Этот новый способ разговаривать Фиби нравится больше. И, может, в этом одна из приятных сторон взросления. Может, наступила та пора жизни, когда наконец можно говорить то, что думаешь, — хорошо это или плохо. Потому что никакая правда не может быть хуже того чувства, к которому привели годы пряток от неё.

— Спасибо, что сказали, — говорит Фиби.

— Значит, увидимся на… приёме? — спрашивает Гэри так неловко, будто они прощаются после свидания. И как всё было бы просто, будь это конец свидания. Как хорошо было бы податься вперёд и поцеловать его.

Но это не свидание. По коридору идёт Лайла. Лайла принадлежит Гэри, Гэри — Лайле, а Фиби не принадлежит никому.

— Нет, — говорит Фиби. — Я же сказала, я действительно не из свадебных гостей.

— Тогда берегите себя, — говорит Гэри. Он смотрит на неё долго и пристально, словно знает: больше они никогда не увидятся.

— Пока, — говорит она.

В номере Фиби с разочарованием возвращается к обстоятельствам собственной жизни, к ночи, которую проведёт в «Бурных двадцатых» совершенно одна. Не говоря уже о жизни, которую проведёт одна. И почему она так делает? Почему прекрасно проводит день с людьми, чувствует близость с ними, а потом, оставшись одна, думает только о возможных ужасах одиночества впереди?

«Вы катастрофизируете, — однажды сказал ей психотерапевт. — Депрессивный реализм».

Она знает. И всё же мысли по-прежнему властвуют над ней. Пригвождают к клетчатому ковру, к одинокому существованию.

Наверное, надо позвонить новому психотерапевту. Но у неё всё ещё чувство, что она вне времени. Она должна быть мертва, а жива — и ей всякий раз помогает мысль, что она живёт в какой-то бонусной загробной жизни, где у неё вид на океан и человек по имени Карлсон, который приходит на закате «подготовить номер ко сну».

— Подготовить ко сну? — переспрашивает Фиби.

— Чтобы вы были готовы к ночи, — говорит Карлсон.

— У вас здесь есть такая услуга?

Фиби представляет, как Карлсон отгибает простыню, укрывает её, как когда-то отец. Говорит ей милые вещи о вселенной, как бывало с мужем. Гладит по голове, пока она погружается в сон без сновидений.

— Да, — говорит Карлсон. — Очень жаль, что вчера из-за приёма пришлось её отменить.

Фиби смотрит, как Карлсон готовит номер ко сну. Опускает шторы. Включает свет, взбивает кокосовую подушку. Отворачивает простыню.

Хороший ритуал. Ей нравится, что для него есть особое выражение: подготовить номер ко сну. Признать, что ночь — нечто, к чему нужно готовиться. Потому что ночь тяжела.

Обычно для Фиби это худшее время суток: депрессия проступает наружу, как киста. Психотерапевт предположил, что дело, возможно, в организме, может, ей просто не хватает сахара и шесть перекусов в день сделают её счастливее. Но она стала перекусывать шесть раз в день, а солнце начинало садиться, она смотрела на туфли мужа, которые всё ещё стояли у двери, и рыдала на пустой кухне так громко, что сама пугалась. Забиралась в постель и думала обо всех женщинах, которыми могла бы стать. Обо всех способах, какими женщины получше неё заканчивают день. Как заканчивала свой день Мия?