Хотя, будь Фиби честна с собой, ей пришлось бы признать: внутренняя жизнь миссис Дэллоуэй её не занимала. Миссис Дэллоуэй была слишком стара, слишком несчастна, слишком замужем; годы, которые тогда интересовали Фиби, у неё уже миновали. По тем же причинам Фиби терпеть не могла Септимуса — тот вернулся с войны, грозился покончить с собой, а когда он выпрыгнул из окна, она почувствовала себя преданной: книгой, Вулф и всеми остальными великими писателями, которые убили себя. Слишком страшно было знать, что вступить в брак — недостаточно. Что создать свои шедевры оказалось недостаточно, что побывать на Второй мировой оказалось недостаточно, что закончить лучшей ученицей школу, а потом лучшей студенткой колледж — недостаточно: отец всё ещё был подавлен. Всё ещё одинок, всё так же сидел в кресле и смотрел фильмы о войне во Вьетнаме.

Таким она его и нашла, вернувшись из Сент-Луиса после первого года аспирантуры: мёртвым в кресле. Решила, что это самоубийство, — именно этого она всегда боялась, — но потом увидела хлопья из опрокинутой миски у него на пузе и отвернулась. Инсульт, подумала она. Или, может быть, инфаркт. А когда снова взглянула на отца, горе ослепило её.

Она вернулась в университет и много дней не видела ничего, кроме мрака. Она была одна. По-настоящему одна. Бродила по садам Форест-парка и замечала только грибок на листьях. Запах виски от Боба в коридоре. И Нэнси, секретаря кафедры, которая всю жизнь каждый день ела на обед тунца, а потом заболела раком, а потом тихо умерла за сценой, и её сменила женщина с точно такой же стрижкой.

Поэтому она читала романы о медленных, постепенных переменах к лучшему; о сёстрах, которые были ещё и добрыми подругами; о женщинах, слишком остроумных для простодушных пейзажей вокруг; о женщинах, стоявших выше брака и его условностей, но всё равно получавших возможность быть красивыми и вкушать супружеские радости. Она посвятила этим книгам свою научную жизнь, потому что нуждалась в них. Ей было всё равно, что большинству других аспирантов это казалось скучным. Эти истории были для неё маленькими библиями: учили быть нормальной, мечтать, верить, что счастье и новая семья появятся в одно мгновение, на одной странице, словно внезапное крещендо в симфонии. Ей нужно было верить, что где-то её ищут эти люди, добрые и порядочные, с большими поместьями и ещё большими сердцами, которые безумно полюбят её за то, как она одинока, — разве жизнь и без того недостаточно трудна, чёрт возьми?

Но теперь ей нужно что-то другое. Теперь она кладёт голову на кокосовую подушку и начинает читать«Миссис Дэллоуэй» . Теперь она знает, каково это — оказаться за пределами обычных сюжетных поворотов человеческой жизни, сидеть в кресле в пустой комнате и чувствовать, что впереди лишь это торжественное шествие, и больше ничего. И всё же должно быть что-то ещё. Внезапно её захватывает любопытство — почти первобытное. Ей необходимо знать: после войны, после брака, после самоубийства — что дальше?

Глава 7

До того как влюбиться друг в друга, Фиби и её муж два месяца сидели рядом в компьютерном классе для аспирантов и не разговаривали. Оба старались дописать диссертации до конца шестого года учёбы; оба обладали какой-то нечеловеческой способностью неотрывно сосредоточиваться на работе, даже в самые жаркие сент-луисские дни, когда грозы раскалывали небо над головой. Они печатали, печатали и печатали — и, наверное, продолжали бы так вечно, если бы не отключилось электричество.

— Вот дерьмо, — сказала Фиби.

Комната замерла, словно тело, из которого ушла жизнь. На мгновение стало слишком тихо.

— Не помню, когда я в последний раз нажимала «Сохранить», — сказала Фиби.

Мэтт тут же подошёл к ней, словно спасатель по вызову.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Ничего страшного. Документ всегда можно как-нибудь восстановить.

Всё утро она переделывала главу — страницы, которые, по словам Боба, переделывать уже не требовалось: он как раз начал всерьёз беспокоиться о том, что называл её непродуктивным перфекционизмом. «Просто закончи к маю», — сказал Боб, а сейчас был апрель.

— Мы всё вернём, — сказал Мэтт с уверенностью капитана. Фиби ещё не знала, откуда он родом, ещё не знала, что у него очень заботливая мама, которая каждый год ставит настоящую рождественскую ёлку. Но чувствовала это.

— Надеюсь, — сказала Фиби, успокаиваясь.

Вошёл Боб, забрал бумаги из принтера и сказал:

— О, отлично! В самую последнюю секунду успели распечататься.

Потом посмотрел на Фиби стеклянным взглядом человека, который весь день не выходил на улицу, и добавил:

— А, привет, Фиби. Не сразу тебя узнал. Сегодня ты не так похожа на Вирджинию Вулф.

Фиби опустила глаза. А обычно похожа? Она растерялась. Ей самой такое никогда не приходило в голову.

— А, — только и сказала она. — Да.

Научный руководитель ушёл, и в комнате стояла тишина, пока она не спросила:

— Это был комплимент или оскорбление?

— Смотря как посмотреть, наверное, — сказал Мэтт. — Вирджиния Вулф была… секси?

Фиби рассмеялась.

— Мне вообще не приходит в голову считать исторических личностей сексуальными. Для меня они такие бестелесные, пыльные сущности в оттенках сепии.

Мэтт согласился.

— Даже американские президенты, которые прославились как красавчики, вроде Кеннеди, — на самом деле мы бы их красавчиками не назвали.