— Лайла, теперь ты взрослая женщина. Я осознаю это каждый день, глядя, как ты работаешь у меня в галерее. И это впечатляет. Эта женщина умеет продать произведение искусства так же, как её отец умел продать мусор, — и это комплимент. Она организованна. В этом она истинная дочь своего отца; покойся с миром, мой покойный муж Генри. Она чертовски хорошо ведёт таблицы. И поверьте, большинство художников этого не умеют. Большинство витают где-то далеко в своём воображении, вечно притворяются теми, кем не являются: сегодня пишут как Пикассо, завтра как Рембрандт! Живут иллюзиями! В этом деле они никогда ничего не добьются! А моя дочь добьётся. Знаете почему? Моей дочери всегда было интересно быть только собой — к добру или к худу. Вот что делает её единственной в своём роде. И когда Гэри в тот день пришёл в галерею и спросил об одной из наших картин, она, к счастью, не сделала того, чему я её так старательно учила. Не рассказала, как Уильям Уизерс противопоставляет гиперреалистический сад кубистическому изображению женщины. Ни слова не сказала о том, как мастерски Уизерс обыгрывает напряжение между белым пространством холста и тем, что на нём изображено. А должна была — в этом и заключался смысл картины. Уж мне-то знать: на картине была я! Но нет. Моя дочь подошла к делу практично. Увидела то, что могла увидеть только она, и сказала: «Эта картина размером три на пять футов прекрасно будет смотреться над камином или повыше на стене в ванной. Вы без труда увезёте её сами в любом стандартном кроссовере».

Гости смеются.

— И Гэри купился. То есть буквально купил! В тот момент я поняла: он, должно быть, очень лёгкая добыча…

Свадебные люди снова смеются.

— Или действительно влюбился в мою дочь.

Все аплодируют. Так Фиби и засыпает: на полу в ванной, с распахнутой балконной дверью, чтобы слышать все речи, на которые мать вдохновила остальных. Всех, кому тоже не выделили времени для выступления. Например, двоюродного брата Гэри Роя, бывшего снайпера, который прилетел аж из Кеннебанкпорта, чтобы отпускать непристойные намёки на тайную татуировку, будто бы имеющуюся у Гэри на бедре. Сьюз, одну из лучших подруг Лайлы ещё со школы при Портсмутском аббатстве: ей нечего сказать, кроме того, что она любит-любит-любит Лайлу очень-очень-очень сильно и считает Гэри очень-очень-очень замечательным. И наконец, отец жениха, завершающий вечер своим хрипловатым бостонским говором. Он благодарит всех за то, что пришли на приём, и просит ждать по почте счёт за сегодняшний ужин.

— Шучу, — говорит отец. — Вы же знаете, что плачу за всё это не я.

Все смеются.

— А если серьёзно, Лайла и Гэри, мы очень счастливы отмечать с вами эту неделю. Давайте поднимем бокалы за счастливую пару.

Глава 6

Проснувшись, Фиби не сразу вспоминает, кто она и где. Потом видит лампы с кистями. Чувствует запах кокосовой подушки.

— Я жива, — произносит она вслух, чтобы убедиться.

На террасе тихо. Праздник закончился. Подушка пахнет кокосом так сильно, что снова заснуть трудно. Мешает и огромный будильник, с немалым драматизмом отсчитывающий время. Три часа ночи. Час скорби — по словам психотерапевта Фиби. Час демонов — по мнению средневековых крестьян. Час, когда просыпаются от избытка кортизола в организме, — как говорил врач, к которому она когда-то ходила.

Как бы его ни называли, Фиби часто просыпается именно в этот час.

Невеста права. Фиби была на достаточном количестве свадеб, чтобы знать: невеста всегда права. Надо что-нибудь сделать. Встать и сделать хоть что-то, потому что она знает, какое чувство придёт, если позволить себе остаться в пустом стыде трёх часов ночи. Особенно после попытки покончить с собой.

Обычно она просто сидела бы в постели и задавала себе вопросы, от которых чувствовала бы себя ничтожеством. Какая психопатка пытается покончить с собой? Что муж делает прямо сейчас? Спит? Занимается сексом с Мией в эту самую секунду? Всё ещё сидит где-нибудь в баре, где ему наливают бесплатно, потому что люди почему-то всегда любили давать ему что-нибудь даром? Потом, наверное, открыла бы инстаграм Мии, хотя от этого становилось паршиво. Потому что от этого становилось паршиво. Там всегда была Мия с яркой помадой: смотрите на мои большие красные губы. Смотрите, как мы проводим осенние выходные. Смотрите, какой пирог я испекла на Четвёртое июля. И смотрите, как моя малышка откусывает от этого пирога маленький малышовый кусочек, ну разве она не малышка.

Но, к счастью, телефон Фиби разрядился. Она решает больше никогда в него не смотреть. Нет смысла оставаться в живых лишь затем, чтобы делать всё то же, из-за чего хотелось умереть.

И Фиби думает: что я могу сделать прямо сейчас вместо этого? Хотя бы что-то одно.

Вопрос Лайлы удивил её. То ли она не ожидала проницательных вопросов от человека, на котором столько автозагара, то ли последние несколько лет её подавляло всё, чего она не могла: работы, которые не могла проверить; разговоры, которых не могла вынести; ребёнок, которого не могла создать; премии, которых никогда не получит; брак, которого не могла починить.

Пора, она знает, представить, что ей всё-таки по силам.

Сейчас — немногое. Тело измучено, истощено. Но она может почистить зубы. Прополоскать рот. Выпить бутылку воды. Потом долго полежать в прекрасной глубокой ванне.

Но, открыв кран, она понимает: ванну-то принять нельзя. Нет пробки.

Ничего, думает она. Даже лучше. Можно спуститься в гостиничное джакузи и смотреть на океан.

Она раздевается до белья. Чёрные кружева — самое нарядное из того, что у неё есть: умирать в плохом белье она отказалась. Заворачивается в огромный пушистый халат. Такие ей уже встречались в отелях, но почему-то надеть их ни разу не приходило в голову. А сейчас кажется, что сам Бог положил его сюда, чтобы в эту минуту ей было мягко.

Она тянется к дверной ручке и замечает обручальное кольцо. Снимает, кладёт на чёрный мраморный поднос в ванной и решает больше никогда не надевать.