Фиби смотрит на Лайлу, Лайла на Фиби. История так безысходно печальна, рассказана таким ровным голосом, что они разражаются смехом — настолько сильным, что Фиби сама удивляется. Стоит им почти успокоиться, невеста произносит: «Хе-е-ербал Э-э-эссенсиз!» — и Фиби снова смеётся. Словно опьянела.

— Хватит, — говорит Фиби. — Я не могу дышать.

— А разве ты не этого добиваешься? — спрашивает невеста.

От этой колкости между ними снова становится серьёзно. Фиби не помнит, когда смеялась так в последний раз. Может, тогда с мужем в Озарке, когда они нашли диск«Саксофон для влюблённых» ? Но это было так давно. Да и не смеялись они по-настоящему: улыбались, шутили, потом занялись сексом. По-настоящему, думает Фиби, они никогда не смеялись.

Она смотрит вниз на приём: официанты в белых рубашках разносят крошечные точечки еды. Женщины в коктейльных платьях едят оливки с зубочисток. Гости уже взялись за вторые бокалы. Фиби удивляется: Лайла так боится, что свадьбу за миллион долларов испортят, но, кажется, совсем не переживает, что пропускает её начало.

— На самом деле хуже всех ко всему этому относится сестра Гэри, Марла, — говорит невеста.

— Ко всему чему?

— К нашей разнице в возрасте.

— Я думала, мы говорим о твоём отце.

— Я устала говорить об отце. Мой отецумер . Прошло полтора года, пора наконец это принять, пусть даже мама не может.

— Хорошо, значит, Марла.

— Марла при каждой встрече устраивает целую историю из того, какая я ужасно молодая. Сегодня в вестибюле, например, говорит: «Погодите, а что вообще знают двадцативосьмилетние? Я забыла». И даже не считает, что хамит. Будто это профессиональное любопытство, будто она просто знакомится с двадцативосьмилетними как с биологическим видом.

— Она антрополог?

— Юрист. Ну, была, пока не стала мэром своего города. А теперь ведёт себя как самый нравственный человек, когда-либо ступавший по земле. При этом ей самой, возможно, придётся уйти в отставку из-за романа с федеральным судьёй. И я ей хоть слово говорю? Нет.

Теперь Фиби уже по-настоящему интересно. Её занимают чужие измены — будто любая может что-то объяснить об измене мужа.

— Почему у неё случился роман с федеральным судьёй?

— Должно быть, судьи у неё фетиш, потому что муж тоже судья, — говорит Лайла. — Только обычный. Но, честно говоря, больше я мало что знаю. Гэри не любит говорить о сексуальной жизни сестры, что понятно, а остальные в семье вообще не в курсе. И она мне, конечно, ничего не рассказывает. Мы не близки. Но я знаю, что дети и муж сейчас с ней почти не разговаривают, поэтому, наверное, и на свадьбу не приедут. И поделом. Потому что она по-настоящему проебала свою жизнь. Иногда так и хочется сказать: «Аты что знаешь, Марла? Ты вообще что-нибудь знаешь? Даже двадцативосьмилетним понятно: быть мэром и заводить роман с федеральным судьёй — совершенно точно ужасная идея».

— Ты ей это сказала?

— Нет! Я бы ни за что такого Марле не сказала. Марле вообще ничего не скажешь. Она сразу встаёт в оборону.

В дверь стучат, и Лайла бросается открывать.

— Ваша зубная нить, — говорит Карлсон и преподносит её на царственном латунном подносе, словно блюдо. На подносе она кажется такой маленькой, что Фиби снова хочется смеяться. Но Лайла юмора не замечает.

— Спасибо, Карлсон, — говорит Лайла.

Лайла начинает чистить зубы нитью, а Фиби даёт ему чаевые.

— Теперь гораздо лучше, — говорит потом Лайла, словно все проблемы исчезли, стоило вернуть телу совершенство. Она берёт щётку из плетёной корзинки. Укладывает растрепавшиеся прядки чёлки. Прикладывает к шее сзади холодную салфетку. Она так тиха, так собранна, что в этом чувствуется почти святость: словно смотришь, как монахиня готовится предстать перед Господом.

— Наверное, мне пора обратно вниз, — говорит невеста так, будто теперь даже не хочет уходить. Теперь ей хочется остаться здесь, пить вино, которое на самом деле шоколад, и перемывать с Фиби косточки всей своей семье. Фиби почти тоже этого хочет. Так давно она не сидела и не болтала вот так с другой женщиной. Но Лайла берётся за дверную ручку.

— Что ты можешь сделать? — спрашивает Лайла.

— Прости?

— Так папа сказал, когда мы узнали диагноз. Я не могла перестать плакать, а он: «Лайла, есть хоть что-нибудь, что ты сейчас в состоянии сделать вместо того, чтобы плакать?» И всегда что-нибудь находилось.

— Что, например? — спрашивает Фиби.

— Я подолгу лежала в ванне, — говорит невеста.

Глава 5

Когда невеста уходит, Фиби вдруг становится одиноко в большом номере. Так бывало дома, когда она выключала телевизор. Все эти персонажи, отвлекавшие её от собственной жизни, — мать с её монологами, умирающий отец, сальный родственник, добрый доктор, сестра жениха — исчезли.