Гости смеются, и Фиби гадает, смеётся ли Лайла. Порадовал её этот рассказ или как-то смертельно ранил? Подтвердил худшие опасения о себе, о матери — или здесь прозвучало что-то ласковое, понятное одной Лайле? Фиби сомневается, но надеется. Надеется, что мать скоро как-нибудь всё вывернет, выберется из этой ямы, представит отсутствие воображения как лучшее качество Лайлы — и заодно объяснит, почему та так идеально подходит жениху. Вот это Фиби больше всего любит в свадебных речах.

Но что будет дальше, Фиби уже не узнает. К тому времени, как мать Лайлы закончит говорить, Фиби умрёт. Не узнает, чем закончится речь. Чем закончится хоть что-нибудь. И это Фиби не нравится. Она всегда дочитывает книгу, досматривает фильм, даже плохой. «Тебе разве не хочется узнать, поженятся ли они?» — спрашивала она, когда Мэтт предлагал выключить. Но Мэтту знать было не нужно. Мэтт говорил: «Это ужасный фильм. Конечно, они поженятся». И Мэтт так умел: выключить телевизор, выйти из брака — прямо посреди кульминации.

Ещё одна волна усталости сбивает её с ног. Эта внезапная сонливость пугает. Слишком похоже на сильное опьянение. Или на тот раз, когда она чуть не утонула в реке на рыбалке с отцом. Больше он её с собой не брал. Фиби слишком далеко перегнулась через борт, потом оказалась в воде — и с какой пугающей быстротой вода унесла её в незнакомые места. Отец нашёл её позже, свернувшуюся на мелководье в тихой заводи, куда выплюнула река. Кричал: «Зачем ты так перегнулась через край? Ты же могла умереть!»

Она знает: сейчас он кричал бы то же самое, если бы был здесь и видел, как она снова небрежно распоряжается своей жизнью. «Зачем ты подошла так близко к краю?» — кричал бы он. А может, рядом с ним была бы мать, и, может, она тоже была бы в ярости и кричала что-то прямо в микрофон.

— Она поистине единственная в своём роде, — говорит мать. — Ради неё я встаю по утрам. Из-за неё у меня больше нет собственной жизни!

Гости громко смеются, и Фиби открывает глаза. Что же онаделает ?

Сейчас она умрёт, она знает. А мать сейчас сделает это: под конец вернётся к началу, превратит худшую черту Лайлы в лучшую. Потому что мать обязана так сделать. Нельзя на этом закончить: нельзя просто оскорбить воображение собственной дочери перед всеми этими людьми, а потом раскланяться. Фиби невыносима мысль о том, как Лайла сегодня собиралась, раскладывала платье, красила губы, причёсывалась, чувствовала себя такой красивой — только затем, чтобы сидеть, стиснув под столом кулаки, и стараться не заплакать.

— А теперь, дорогая, поднимись ко мне, — говорит мать. — Давай, иди сюда!

Да, думает Фиби. Вставай, вставай, вставай. Потому что Фиби не хочет умирать. Нет, Фиби просто хочет дослушать речь. Она понимает это с такой внезапной уверенностью, словно это единственное, что она когда-либо знала о себе наверняка.

И встаёт.

Она не звонит в службу спасения. Не кричит вниз, не зовёт врача Гэри. Она не хочет портить свадьбу. И это ведь всего лишь таблетки для котов. И сколько она их приняла? Десять? Одиннадцать?

Она бежит в ванную, потому что в кино в такой момент делают именно это. Надеется, что с медицинской точки зрения кино не врёт. Суёт палец в горло, и её рвёт шоколадным вином и желчью, пока шоколадного вина больше не остаётся — только саднящее жжение.

Потом сил двигаться уже нет. Она просто сидит в по-настоящему красивой ванной и слушает конец речи. Белый мрамор до самого потолка. Калакатта — тот, с золотыми прожилками, о котором Фиби мечтала для их кухни. Она прижимается к нему лицом. Ещё несколько минут хочется побыть больным ребёнком: положить голову на холодный пол и слушать голос матери, словно это её собственная мать.