— Моя мать умерла, — говорит Фиби.

— А. Ну, тогда тебе повезло. Моя мать только и делает, что произносит монологи, — говорит Лайла, словно сама сейчас занята не ровно тем же. — Именно поэтому речи на свадьбе ей не будет. Я всё твердила: «Мам, матери невесты вообще не полагается выступать». А она: «Да, и почему, как мы думаем, Лайла? Почему, по-твоему, мужчины всегда хотели, чтобы мать невесты молчала?»

Невеста делает ещё глоток.

— А я ей: «Дело не в мужчинах! Дело в тебе! С чего мне доверять тебе речь? Ты просто надерёшься, встанешь там и начнёшь рассказывать, что Гэри для меня слишком старый, или ещё что-нибудь!»

Фиби гадает, долго ли Лайла может говорить, не получая ответа. И снова думает: может, вот она, разница между детством с матерью и без. Мать помогает поверить, что всем хочется услышать каждую твою мысль. Мать помогает говорить не думая. Позволяет доверять даже самой ужасной версии себя, кричать, орать и плакать, зная: после всего этого мама по-прежнему будет любить. Подростком Фиби то и дело поражалась тому, как ужасно её подруги обращаются с матерями. А матери терпели: знали, что порой и сами ужасны. Матери тоже совершали ошибки.

Но мать Фиби стояла высоко на каминной полке, в золочёной раме, словно святая мученица. Под её взглядом Фиби старательно избегала любых ошибок. Была тихой и послушной, никогда не говорила слишком быстро или слишком громко: ни за что не хотела обременять отца. Так же она чувствовала себя и в браке. Следила, чтобы не плакать слишком сильно, не рассказывать за ужином путаных историй. Следила, чтобы всегда ложиться в красивой пижаме. Следила, чтобы никогда не терять самообладания. Даже в конце, узнав об измене, осталась так спокойна, что муж растерялся. «Ты так хорошо это воспринимаешь», — сказал Мэтт.

А Лайла говорит без конца, без внятных переходов с темы на тему, предполагая, что Фиби — совершенно постороннему человеку, который уже несколько раз объявил, что хочет умереть, — интересна каждая подробность её личной жизни. Фиби не может решить, видела ли когда-нибудь что-то более возмутительное — или более впечатляющее.

Так или иначе, ейинтересно .

— Насколько Гэри старше тебя? — спрашивает Фиби.

— Всего на одиннадцать с половиной лет, — говорит невеста. — Ему сорок, но почти не скажешь.

— А, — говорит Фиби, и это действительно не производит на неё впечатления. — Ничего страшного. Я видела гораздо хуже.

— Например? — Невеста смотрит с надеждой.

— Например, у нас в университете семидесятипятилетний историк завёл роман с двадцатишестилетней секретаршей.

— Господи. Вот это просто странно.

— Особенно учитывая, что диссертацию она даже не собиралась писать, — говорит Фиби. Приятно вот так непринуждённо говорить о своей прежней жизни. Словно всё это просто забавный материал для разговора с Лайлой. — То есть мы никак не могли понять, зачем ей это вообще. Что секретарше без всяких академических амбиций даёт роман с женатым учёным гериатрического возраста?

— Может, она влюбилась, — говорит невеста. — Не всё на свете патология, знаешь ли. Я маме говорила: «Мам, не всё связано с тем, что папа умирал! Когда я познакомилась с Гэри, я даже не знала, что папа умирает». Гэри просто случайно зашёл к нам в галерею: искал картины для нового дома. А через два дня я повезла папу к гастроэнтерологу, потому что мы ожидали плохих новостей, — и обалдела, увидев, что врач — Гэри. Ну, просто невероятное совпадение. Мы с Гэри оба понимали: это должно что-то значить.

Но мать это не убедило.

— Мама такая: «Все мы где-то в глубине души знали, что отец умрёт». А я: «Ну да, я всегда знала, что когда-нибудь мой отец умрёт. Но, может, только может, мы с Гэри любим друг друга? Почему всё обязательно должно быть связано с тем, что отец однажды умрёт?» А мама: «Не я устанавливала правила, дорогая. Все претензии к Фрейду».

Невеста вздыхает.

— Надо было пожениться сразу после предложения, — говорит Лайла. — Папа тогда, вообще-то, был в хорошей форме, лечение помогало, как Гэри и говорил. Но только что начался локдаун, и мы всё откладывали свадьбу, думали, вот-вот закончится. А потом папе стало гораздо хуже, его положили в больницу, и праздновать что-либо казалось неправильным. В конце он уже почти не говорил ничего связного. Так был накачан морфием, что отвечать на его звонки стало невыносимо. Включаем громкую связь: «Привет, пап». А там — долгая, драматическая пауза, и наконец он такой… «Хе-е-ербал Э-э-эссенсиз!»

Фиби озадачена.

— Herbal Essences?

— Не знаю, — говорит невеста. — Он так сказал. Никакого смысла. Просто… тишина… а потом: «Хе-е-ербал Э-э-эссенсиз!» А я: «Ладно, папа.Что Herbal Essences?» Но он повесил трубку. А потом умер. И это буквально последние слова, которые отец мне сказал.