— А я думала, лодочка — это как раз непринуждённо и по-морскому.

— Попробуйте побольше синего. Белого. Свободные льняные вещи.

— Господи, спасибо, что сказали честно. Эта работа для меня ужасно важна, я изо всех сил стараюсь научиться, но всё происходит так быстро. Я, вообще-то, даже не уверена, что соответствую должности. Но ладно. Пожалуйста, говорите, что я могу сделать, чтобы вам здесь было приятнее.

Фиби вдруг накрывает волна усталости.

— Спасибо, — говорит она.

Закрывает дверь. Таблетки действуют. Что сделано, то сделано. И Полин не может помочь. Полин ей не мать. Полин просто недавняя выпускница с дипломом по гостиничному делу.

Фиби опускает голову на кокосовую подушку. Та выглядит как обычная подушка, на ощупь тоже обычная, но пахнет совершенно определённо кокосом. Фиби озадачена. Утыкается носом поглубже, но так и не может понять, где именно находится кокос. Кажется, он пронизывает всю подушку, входит в саму её сущность. Словно Полин собственноручно вплела кокосовые волокна в нити. И то ли от таблеток, то ли от образа Полин за ткацким станком Фиби снова становится смешно.

Фиби Стоун, преподаватель и исследователь, найдена мёртвой в отеле «Корнуолл» на кокосовой подушке ручной работы.

Нет. Нельзя умереть на кокосовой подушке. Она возвращается на балкон послушать музыку. Джаз негромкий, но живой. Она берёт бинокль, хочет рассмотреть музыкантов, но в темноте видно плохо. В темноте каждый музыкант похож на свой инструмент. Словно каждую ночь, ложась спать, они сворачиваются вокруг своих инструментов, — и от этой картины хочется плакать. Думается о том, каким прекрасным бывает мир. Сколько эти люди упражнялись, чтобы теперь собраться и создать такую безупречную гармонию?

Появляется невеста — внизу на террасе она снова выглядит именно так. Уже не Лайла с умершим отцом и пассивно-агрессивной матерью, а красивая невеста в белом летящем платье, идеально подходящем для коктейлей на краю обрыва. Берёт у официанта бокал, потом кого-то ищет. С нетерпением. Быстро двигается, легко смеётся, здоровается. Несколько человек целует в щёку, потом прижимается к высокому мужчине. Должно быть, жених, решает Фиби: она кладёт ему голову на плечо. Черт его лица Фиби не различает, но видит возраст: в движениях нет спешки. Чувствуется, что торопиться, в сущности, некуда, словно он мог бы вот так простоять всю ночь, обняв невесту, и был бы совершенно доволен.

Они целуются. Издали кажется, что они очень любят друг друга. Как странно — умирать на балконе, пока внизу два человека любят друг друга. Как странно думать, что когда-то Фиби была такой же невестой, клала голову мужу на плечо, а теперь она здесь, в нескольких мгновениях от смерти.

Как это происходит?

От этого вопроса кружится голова. Она ложится на кровать, и тут джаз смолкает.

— Всем добрый вечер, — говорит женщина в микрофон. — Для тех, кто меня не знает: я Патриша, мать невесты. И, пока праздник окончательно нас не захватил, я подумала, что скажу несколько слов.

Фиби вдруг напрягается, словно сама сидит внизу среди гостей. Добром это не кончится, думает она. И не кончается. Патриша начинает с того, как несправедливо, что за всю свадьбу матери невесты ни разу не отвели положенного времени для речи и ей пришлось специально выкраивать его самой.

— Во вторник, — говорит она, и гости смеются. — Но всё же, пока меня не стащили со сцены, позвольте сказать кое-что о моей дочери Лайле. Как многие из вас, возможно, знают, в детстве Лайла не отличалась ни особой смешливостью, ни игривостью. Большинство матерей это, вероятно, разочаровало бы, но признаюсь: меня впечатляло. Лайла никогда не пыталась быть смешной, как другие дети, никогда не носилась вокруг, словно маленькая артистка, которой не платят.

Начало тревожное. Лайла была права: её мать не похожа на очень хорошую мать, не то чтобы Фиби понимала, что это такое. Фиби растил отец, чьи самые сложные отношения были со спортивными телетрансляциями. Но всю жизнь она изучала матерей, внимательно следила за ними, когда они появлялись в кино, — и лучшими всегда были те, кто умер молодыми. Тем, кто оставался жить, приходилось часто печь блинчики, носить длинную косу и появляться, когда никто не ждал, с большими пакетами разноцветных тянучек, смеяться над всем, что говорят дети, до той минуты, когда пора стать серьёзной. Изречь какую-нибудь суровую истину, которую ребёнок оценит лишь много лет спустя, когда матери уже не будет.

— Сколько раз я пыталась увлечь Лайлу игрой воображения, но нет, Лайла этого не терпела. Показываю ей уток на пруду и говорю: «Лайла, как ты думаешь, какие секреты утки хотят нам рассказать?» А она поворачивается ко мне с лицом серьёзнее, чем у Черчилля: «Откуда мне знать? Они не говорят по-английски». Боже, как я смеялась. И спрашиваю: «А, значит, утки говорят по-испански?» А Лайла опять: «Откуда мне знать? Я не говорю по-испански!»