Угощение у меня как раз имелось — впрочем, без толку. Конфета уже изрядно подтаяла, липла к пальцам, однако особый гражданин никакого интереса так и не проявил. Я шагнул вперед — и котяра лениво перебрался на подоконник, напоследок махнув хвостом.

Я со вздохом засунул конфету за щеку — не пропадать же добру.

После вчерашнего разговора все казалось яснее некуда: обойти дворы, поговорить с домовыми, расспросить — и к обеду, глядишь, уже и найдется зацепка. Дело привычное, я по сыскным делам раньше все то же самое делал, разве что без конфет и калачей. И подворотни во всей Спасской части знал неплохо — уж сколько раз ходил, и каждый двор хоть как-то да помнил.

Результат, однако, вышел… Да никакого результата не было, если честно. И сложности начались как бы не сразу после того, как мы с Тойво вышли из лавки со сдобой.

Словоохотливый домовой попался только один — кругленький, румяный, с густыми рыжеватыми усами, в широком фартуке, заляпанном сажей. Из углового дома на Гороховой, у Щербакова переулка. Он оказался полной противоположностью Степаныча: суетился, хватал угощение обеими руками и как бы не полчаса рассказывал про свои владения, попутно слопав с десяток леденцов и целый калач.

Я слушал. Правда, без особой пользы — никто из жильцов по описанию на волколака не походил. Люди там, по словам домового, обитали самые разные, однако все чинные, воспитанные и порядочные. Бывало, конечно, и выпивали лишнего, и прокисшие щи выливали из окон прямо во двор, однако никакими темными делами по ночам не промышляли.

А если уж и ходили на четвереньках — то исключительно оттого, что на двух ногах после визита в трактир за углом уже не держались.

Я тогда еще подумал, что если все домовые окажутся такими же болтунами, то в каждой подворотне придется торчать как бы не по часу. Но опасения были излишними — стоило забраться от Садовой поближе к Фонтанке, они будто нарочно попрятались.

Где-то мы с Тойво вообще никого не нашли — только тихий двор, пустую дворницкую, и ни единой живой души. Где-то на чердаке шипели и ругались, где-то хлопали двери, и сквозняк швырял в лицо опилки вперемежку с золой. Пару раз я видел, как из глубины остывшей печки смотрят два зеленых глаза — пристальные и немигающие, как у кошки — однако вылезать домовые даже за угощением почему-то не желали.

Один раз даже горшком с крыши кинули — я еле успел отпрыгнуть.

А теперь еще вот этот котяра. Здоровенный, будто целый день только и делает, что жрет. Сразу видно — хозяин здесь, а не обрезки клянчит.

— Не так, ваше благородие. Покажу.

Тойво отодвинул меня плечом — осторожно, как ребенка — и шагнул к поленнице. Без угощения, без ничего, просто подошел и сказал что-то негромко. Не по-русски, не на чухонском даже — слова перекатывались, как камешки по дну ручья. Котяра замер. Потом спрыгнул с подоконника обратно вниз, ткнулся мордой в огромную ладонь — и полез на руки, мурлыча так, что стекла в окнах затряслись. Терся, топтался лапами по армяку, жмурился. А Тойво стоял и гладил его с таким видом, будто забыл обо всем на свете.

Лошади, теперь еще это… Точно колдун.

— Ловко ты, — усмехнулся я. — Ладно, давай теперь спросим у нашего товарища, не видел ли он кого.

— Не говорить. — Тойво покачал головой. — Кот.

— То есть?.. Погоди-ка!

— Кот. — Огромные пальцы, похожие на сосновые сучья, осторожно поскребли между ушами. — Не домовой, ваше благородие.

Котяра посмотрел на меня — так презрительно и нагло, что я почти увидел на мохнатой морде ехидную улыбку. Вывернулся, спрыгнул с рук Тойво обратно на поленницу, потом в форточку — и был таков.

— Тьфу ты! — Я сплюнул себе под ноги. — Ну и на кой-черт мы его тут караулили?

— Я не знать. Ваше благородие говорит — надо.

Я хотел было объяснить нехорошими словами — но не стал. В конце концов, я ничего не спрашивал, а Тойво видел мои мучения и решил помочь, как и чем умел. И слабоумным он уж точно не был — просто понимал все по-своему.

Как особому гражданину, пожалуй, и положено.

— Ладно, пойдем дальше. Чего ж они сегодня злющие, как… — Я на мгновение задумался — и махнул рукой. — Хотя нет, черти и те добрее будут. Домовые всегда такие?

— Нет, ваше благородие. Обычно другие. Сейчас боятся.

— Чего? Меня? — Я вспомнил, как опасливо Степаныч поглядывал, когда я вернулся домой после визита к Ваське на Апрашку. — Или тебя?

Тойво пожал огромными плечами. Объяснения у него не нашлось, а уж у меня его тем более не было.

Зато оно обнаружилось буквально за углом. В соседней подворотне, куда я заглянул уже один. Тойво остался позади — видимо, глазел на проезжающую мимо карету. Или очередного нового друга гладил — коты к великану льнули так, будто он прятал под армяком рыбьи головы.