— Допустим, так оно и было. Однако я все же считаю себя обязанным лично побеседовать с остальными. Их было еще пятеро, если мне не изменяет память — и все до единого виновны по меньшей мере в том, что посмели поднять руку на меня и моих… — Полоцкий покосился на дверь, за которой остался Тойво, — …людей. Как вы понимаете, любезный Павел Яковлевич, подобное не останется без последствий.

— Ваши люди умеют за себя постоять. А убийца и так уже мертв — неужели этого не достаточно? Тем более, что мы не можем знать наверняка, кто именно был с покойным этим утром, и кого…

— Довольно, Павел Яковлевич. Я не собираюсь это выслушивать.

Полоцкий еще сильнее сдвинул брови, и волчий староста отвел глаза — нехотя, но с явным пониманием, что здесь никакие словесные витиеватости уже не помогут.

— Разумеется, Сергей Иванович. Мы чтим регламент. И я лично прослежу, чтобы виновные были найдены и призваны к ответу. — Павел Яковлевич склонился в кресле, старательно изображая смирение — но тут же поднял голову. — Однако нужно время. Сами понимаете, судари — не так уж просто отыскать в городе пятерых молодых вервольфов, которые наверняка не горят желанием попасть в Инженерный замок. Дайте мне неделю.

Хитер. И юлит со знанием дела, будто на рынке цену сбивает. Мне такое уже случалось видеть — правда, в других декорациях, и напротив сидел не волчий староста, а скупщик краденого с Сенной. Но повадка та же: где-то уступить, где-то придержать свое, а где-то и соврать, если получится.

— Неделю? — Полоцкий усмехнулся. — Чтобы вы успели спрятать ваших молодчиков или отправить их за Урал?

Верно его высокородие мыслит. Ну, то есть — прямо как я сам бы на его месте мыслил.

— Три дня. — Павел Яковлевич поднял ладонь. — Вы ведь не думаете, что они тут же помчались сюда докладывать о случившемся и каяться во всех грехах? У меня даже нет полномочий им приказывать. Я буду вынужден обратиться к его сиятельству…

— А чего тут обращаться?

Я сам не заметил, как заговорил. Слова вырвались раньше, чем успел подумать — и, видимо, зря. Полоцкий зыркнул в мою сторону так, что хронометр в кармане дернулся. И на ум тут же пришла мысль, что одному не в меру ретивому сыскарю, пожалуй, стоило бы учиться держать язык за зубами. Чтобы ненароком не отправиться завтра обратно на Гороховую.

Впрочем, хуже все равно уже не будет — так что чего не продолжить?

— Неужто мы сами не справимся? — Я не встал с дивана. Даже не выпрямился, наоборот — откинулся на спинку, нарочно изображая, что торопиться мне некуда, и бояться нечего. — Дело-то нехитрое. Спустимся вместе, побеседуем — да хотя бы вот с этими самыми господами, которые вас тут охраняют. Поглядим, у кого кулаки сбиты, у кого синяк на физиономии, у кого зубов недосчитается. А там, может, и признаю — у меня, Павел Яковлевич, на лица память хорошая.

Волчий староста дернулся. Едва заметно — чуть сжались пальцы на подлокотнике, чуть шевельнулось плечо — но я успел увидеть.

И не только я.

— Пожалуй, и правда — неплохая мысль. — Полоцкий задумчиво потер подбородок. — У вас, Петр Алексеевич, изрядный опыт в таких делах. Да и я кое на что сгожусь… Что скажете, милейший?

Павел Яковлевич молчал — и с каждым мгновением сдувался еще сильнее.

— Это ни к чему, судари. — наконец произнес он. — Виновные будут у вас до ужина, Сергей Иванович. Не знаю, чего мне это будет стоить, но… Я все сделаю. Можете доложить в замок — дело окончено.

Когда мы поднялись и двинулись к выходу, волчий староста остался в кресле — не встал провожать, даже дверь, наверное, не закрыл. И вид у него был такой, что почти жалко стало.

Почти.

На лестнице никого уже не было. Только Тойво подпирал стену, будто атлант.

— И это ваш волчий староста? — Я поправил ворот сюртука. — Больше похож… не знаю — на поверенного какого-нибудь. Вот право слово, Сергей Иванович.

— А он и есть поверенный — в каком-то смысле. — Полоцкий шагнул на ступеньки и обернулся. — Или ты думал — мы едем к самому страшному и зубастому волколаку во всем Петербурге?

— Поначалу, может, и думал. Но теперь-то понятно.

Объяснять тут нечего — и так все, можно сказать, на виду. Волчий староста — не вожак и не старший, а самый обычный делец. Вроде приказчика, который отчитывается за порядок перед Конторой. Ну и, наверное, перед тем самым князем, про которого говорил Полоцкий.

На улице уже стемнело — вечер подкрался, и небо над крышами понемногу наливалось чернильной синевой. А ведь были мы там наверху всего ничего. Или так просто казалось — на часы я не смотрел.

— Ну, что думаешь, Петр Алексеевич? — Полоцкий неторопливо направился к коляске, постукивая тростью по тротуару. — Про это… все?

— Думаю, что врет Павел Яковлевич. Как дышит.

— Вот и я так… полагаю. Вроде и виновный есть, и остальных сдал. А все равно что-то не сходится.

Я это почувствовал еще там, в квартире, когда волчий староста выложил свою версию — слишком уж гладкую и удобную, чтобы быть правдой. И удобную, надо сказать, и для Конторы тоже. Будь его высокородие из тех дуболомов, которым лишь бы поскорее доложить наверх, поставить печать и сдать бумаги куда положено — пожалуй, поверил бы.