Отвратительная все-таки привычка — говорить, что думаешь. Особенно когда нельзя.

Хронометр в кармане снова задергался как бешеный, и я мог разве что догадываться, кто из господ волколаков сейчас отчаянно желает выпустить мне кишки. Может быть — оба. Глаза Долгорукова на мгновение полыхнули желтым, и Полоцкий, надо сказать, выглядел ничуть не добрее.

В кабинете вдруг стало так тихо, что я услышал, как за шкафом копошится Тришка — его, видимо, тоже проняло по самое не хочу. Долгоруков перевел взгляд с меня на Полоцкого. Медленно, будто не голову, а полковую пушку разворачивал.

— Должен заметить, у молодого человека весьма богатое воображение, Сергей Иванович.

— Возможно, — ответил тот. И, подумав, добавил: — И все же его мысль не лишена…

— Я не стану это обсуждать. — Голос Долгорукова изменился. Вежливость осталась, однако всякое сожаление исчезло, словно и не было. — Я готов нести ответственность за случившееся в рамках регламента. Все, что выходит за эти рамки — внутреннее дело рода.

Уходил его сиятельство куда менее вальяжно, чем пришел. Крутанулся на каблуках, будто на плацу, отчеканил пару шагов в сторону двери и уже там развернулся, взявшись за ручку.

— А вам же, Петр Алексеевич, — тихо проговорил он, — я настоятельно рекомендую не болтать лишнего.

Где-то через полминуты шаги Долгорукова стихли в коридоре. И я уже приготовился получить по первое число. Возможно, даже услышать, как Полоцкий орет — а в том, что он это умеет, и еще как, сомневаться не приходилось. Количество оружия на стенах кабинета явно намекало, что его хозяину не раз и не два приходилось перекрикивать артиллерийскую канонаду.

— И что же это сейчас было, Петр Алексеевич? — поинтересовался Полоцкий.

Не зло. Без холода даже — скорее с любопытством. Будто и правда хотел узнать перед тем, как сожрать меня с потрохами.

Может, и не фигурально выражаясь.

— Ну… Зато теперь мы точно знаем, что не ошиблись. — Я пожал плечами. И, хоть и обстановка нисколько не располагала — все же не смог сдержать улыбку. — Вы рожу его видели, Сергей Иванович?

Полоцкий посмотрел на меня, прищурившись, потом протяжно вздохнул — и поднялся с дивана.

— Не стоило так делать, — сказал он наконец.

И больше ничего не добавил. Однако перед тем, как мы вышли из кабинета, я все-таки успел увидеть в его глазах совсем другое — то, что нельзя говорить вслух. Не одобрение, конечно — одобрять подобное поведение не полагалось ни в коем случае.

Но его высокородие явно нисколько не жалел о том, что я одним словом сумел — пусть и всего на мгновение — стянуть с главы волчьего рода маску, под которой прятался зверь.

По коридору мы шагали уже без разговоров. И так же молча спустились по лестнице и вышли обратно во двор — туда, где дожидалась коляска. Тойво сидел на козлах — не спал, просто ждал, сложив на коленях огромные ручищи. Лошадь тоже будто бы успела задремать, но стоило нам приблизиться — тут же встрепенулась и покосилась глазом в нашу сторону. Видимо, почуяла волколака, хоть и давно уже должна была привыкнуть к хозяину.

— Ну ладно, Петр Алексеевич. Теперь поедем…

Полоцкий перебросил трость в левую руку, потянулся к дверце — и вдруг замер. Обернулся, чуть склонил голову набок, и его ноздри раздулись, с шумом втягивая воздух. Я уже видел такое раньше, когда его высокородие почуял волколаков на Петербургской стороне. Правда, тогда лицо было другое. А сейчас…

Сейчас Полоцкий выглядел так, будто по нашу душу явилась не дюжина зубастых господ, а целая рота — по меньшей мере.

— Сергей Иванович, что такое? — тихо спросил я. Рука сама потянулась к поясу, но ничего не нашла — «кольт» вместе с кинжалом остался в коляске. — Опять волки?

— Не волки, Петр Алексеевич. Хуже.