— Благодарю, обойдемся без чаю. — Полоцкий опустился в кресло у окна, не дожидаясь приглашения. Трость поставил рядом, к подлокотнику. — Мы с Петром Алексеевичем спешим.

Ершов так и замер с чашкой в руке. Потом аккуратно поставил ее на место и повернулся к нам, сцепив руки на животе. Нервничает — но держится. Значит, привык к начальству, хоть и не к такому.

— Так по какому вопросу, ваше высокородие? К нам, признаться, такие гости в последний раз заглядывали… Я уж и не вспомню — когда.

— Может, и зря, — усмехнулся Полоцкий. — Молодые ума — главное богатство отечества, не так ли?

— Верно. Верно, ваше высокородие!

Ершов закивал так, что еще немного — и голова бы отвалилась. И тут же принялся лепетать что-то невразумительное о том, как много значит образование для… видимо, для всех — я, признаться, его вовсе не слушал. Полоцкий тоже. Осмотрелся — неторопливо, будто прикидывая что-то — и сделал мне едва заметный знак.

Дескать — работай.

— А скажите, Алексей Иванович, — Я осторожно встрял, выждав, когда поток слов, что изливался из его благородия воспитателя, хоть немного иссякнет, — не случалось ли у вас за последние полгода чего странного?

Ершов запнулся. Поглядел на меня, потом на Полоцкого. И снова на меня — будто прикидывая, с кем из нас безопаснее разговаривать.

— Ну вы скажете тоже, Петр Алексеевич. Странное…

То ли он никак не мог понять, чего ради в училище, да еще и на ночь глядя пожаловал целый статский советник с документом Канцелярии, то ли у почтенного Алексея Ивановича рыльце было в пуху. Удивляться, впрочем, нечему: заведение казенное, полторы-две сотни мальчишек на пансионе — при таком раскладе всегда есть, где копеечку в карман положить. А то и целый рубль.

— Как воспитанники себя ведут? — На всякий случай уточнил я — чтобы бедняга совсем уж не распереживался. — Не отлучаются ли по ночам?

— За этим мы следим. — Ершов выпрямился и расправил плечи — тут ему переживать, похоже, не за что. — Всякое, конечно, случается, но чтобы юноши по кабакам бегали после отбоя — такого быть не может. Утром, вечером обход, а порой чир и ночью в дортуар заглядываем. — Он помялся и улыбнулся — чуть виновато. — Старшие курят, конечно, где не положено. И с картами ловил пару раз, ну так кто ж в эти годы не балуется?

Улыбнулся и я — обычная картина. Что в казарме, что в училище, что в любом другом месте, где собираются судари неполных двадцати лет от роду. Курят, режутся в карты, врут воспитателям. Скорее уж я бы удивился, будь тут что-то иначе.

— А со здоровьем у воспитанников как? Не болеют?

— Всякое случается, Петр Алексеевич. Весна, холодно еще — тут и взрослому простудиться немудрено. А их тут, — Ершов указал взглядом наверх — жилые помещения, видимо, располагались на третьем этаже, — как бы не двести человек под одной крышей. Младшие вечно носами шмыгают. Особенно кто без фуражки бегает.

— А старшие?

— Ну эти-то вроде ребята крепкие. Чего им сделается? — Ершов задумался. — Хотя есть один… Хороший юноша, толковый, но случается, что по нескольку дней как не в себе.

Я подался вперед.

— С зимы примерно, Алексей Иванович?

Ершов моргнул.

— Да. А вы откуда знаете? — Он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то новое — не страх, а настороженность. Видимо, начал понимать, что разговор идет не о карточных играх и не о куреве за углом. — Уж не знаю, чем мается, но раз в месяц вижу — бледный, сонный, будто ночами вообще глаз не сомкнул…

Мы с Полоцким переглянулись. Всякое бывает, но для совпадения, пожалуй, многовато.

— Вот третьего дня как раз нездоровилось, помнится… — Ершов посмотрел на меня, потом на Полоцкого. — А какое, собственно, отношение?..

— Как зовут этого юношу? — Я не дал ему опомниться. — Он в пансионе у вас тут проживает, полагаю?

— Верно. — Ершов снова прищурился — видимо, не ожидал, что мы и это знаем. — Виктором зовут, Головановой Марьи Васильевны сын. У нее дом далеко отсюда, за Черной речкой — не с руки каждый день извозчика гонять.

Марья Васильевна, значит. Имя воспитатель явно назвал скорее для себя, вспоминая, но я зацепился. Его благородию по должности полагалось знать обоих родителей, однако вспомнил он только мать.

— Скажите — а отец у него имеется?

— Отец?.. — Ершов замялся. — Тут, Петр Алексеевич, такое дело…

Понятно. Не овдовела Марья Васильевна — растила Виктора без мужа, а обсуждать такое приличному человеку вроде как не положено. Особенно если госпожа Голованова раз в месяц жертвует на нужды училища.

А жертвовала она, надо думать, немало — иначе незаконнорожденного сына в училище могли и не принять.

Я снова поймал взгляд Полоцкого — хмурый и сосредоточенный. Ершов еще не ответил, но молчание говорило красноречивее любых слов.