— Да так, — тот пожал плечами. — Хотели меня, как скотину, на привязь посадить. Не дался я.

Ульяна нахмурила светлые, пушистые брови.

— Будь потише, Ратмир, — попросила она. — Помни о Данилке... да и обо мне.

К её удивлению, дружинник повесил вихрастую голову и кивнул, отчего упёрся подбородком в грудь.

— Не стерпел я, — повторил он покаянно. — В другой раз — смолчу.

Слабая улыбка на миг мелькнула на губах Ульяны.

— Как дружина наша, возничие? — спросила она.

— Там, за выпасом они, — Ратмир мотнул головой. — Никого не тронули, но коней забрали и оружие. Кормят даже, — он криво усмехнулся разбитой губой. — Всё б ничего, да хлебушка бы.

— Ратмир, — Ульяна понизила голос. — Вчера, когда князь Глеб Андреевич ушёл из шатра... ты видел, как он уехал?

Дружинник нахмурился.

— Я видел, как князь вышел. Шагнул за полог и пошёл к коновязи. А дальше... — Ратмир помедлил. — Дальше я уж не глядел, княгиня. Тебя да Даниила дожидался.

— Стало быть, ты не видал, чтоб Глеб Андреевич сел на коня и уехал?

— Не видал, — Ратмир посмотрел на неё пристально. — А к чему спрашиваешь, княгиня?

Ульяна не сразу ответила. Обернулась на стражников. Те стояли в стороне и будто бы не разумели русской речи... Но торопиться всё равно не стоило.

— Хан Тимур хочет выдать меня за своего человека, — прошептала она быстро. — За ордынского воеводу. Посадить того при Данилке. Чтобы наше княжество отошло хану.

Лицо Ратмира потемнело.

— Мыслишь, княгиня, хан Глеба Андреевича не отпустил?.. — процедил он сквозь зубы.

— Не ведаю. Но выяснить надобно. Порасспрашивай тихонько. Может, кто из наших видел, уехал ли князь... Может, степняки промеж собой болтают — ты ведь кое-что по-ихнему разумеешь.

— Разумею маленько, — Ратмир кивнул. — Поспрашиваю, Ульяна Дмитриевна. Ты только... — он запнулся.

— Что?

— Ты береги себя. И Данилку. А я уж как-нибудь, — и вновь криво усмехнулся разбитыми губами.

Простившись с Ратмиром, Ульяна медленно пошла обратно. Степной ветер дул ей в лицо, трепал концы убруса и забирался под летник, холодя кожу сквозь рубаху. Она шла и чувствовала, как саднит внутри. Сердце обливалось кровью, стоило подумать о себе да сыне.

Она знала, что коли воспротивится хану, тот погубит и её, и Данилку... А коли согласится, то сама себя не простит, что на отцовскую землю, которую тот так берег, придут ордынцы. А её сын вырастит ханским ставленником...

Быть может, есть иной путь? Бежать, вестимо, у неё не выйдет, но ведь в ханской ставке бывали и другие русские князья. Коли она дождётся, коли притворится покорной, и хан Тимур поверит ей...

Ох, Глеб, Глеб... Как же ты мог променять жену и сына на серебро. И власть.

Девять лет она ждала мужа из походов и молилась за него перед образами. Родила сына и чуть не умерла родами, а Глеб даже не зашёл поглядеть на дитё. Терпела Алёнку, терпела шёпот за спиной, терпела ночи, когда мужнино место в постели пустовало. Терпела, потому что так положено. Потому что венчанная жена. Потому что её батюшка так решил.

В ушах зазвенел голос мужа: «Забирай. Мне она не нужна».

Глаза защипало, и Ульяна подняла лицо к небу, чтобы слёзы не потекли. Не здесь. Не при стражнике и не при чужих людях.

Нельзя ей нынче плакать. Нынче она — всё, что осталось у Данилки.

Ульяна вытерла глаза ладонью, вздохнула и откинула полог юрты.

В юрте было душно. Настасья развела огонь в очаге и теперь возилась с котлом, пытаясь вскипятить воду. Дым уходил плохо, всё больше клубился понизу, и от него слезились глаза.

Данилка сидел у стены и возился с деревяшкой: вырезал что-то ножичком, который выпросил у девочки-прислужницы. Та сидела у полога, поджав ноги, и глядела на княжича с опасливым любопытством.

Ульяна опустилась на тюфяк и прислонилась спиной к стенке юрты. Закрыла глаза.

Дома она в этот час сидела бы за прялкой или проверяла погреба, считала запасы на зиму. В тереме тянуло бы хлебным духом да щами. За окном, затянутым бычьим пузырём, желтели бы берёзы: осень в их краю начиналась рано, и листва облетала уже к Покрову.

А здесь не было даже лавки, чтобы сесть по-людски.

Настасья, словно подслушав её мысли, пробурчала.

— Ну и житьё тут, прости Господи. Дров нету, одним кизяком топят. Воняет, аж глаза щиплет. Хлеба не допросишься. Молоко кислое... Как они живут-то?

— Неплохо живут, — невесело улыбнулась Ульяна, вспомнив, что год за годом русские князья ездили на поклон к ханам, возили в Орду великий оброк, терпели разорения своих княжеств, набеги степняков...

Данилка оторвался от своего занятия и поднял голову.

— Матушка, а сколько мы тут будем?

Ульяна посмотрела на сына. Что ответить ему, она не знала и потому сказала то единственное, что могла.

— Сколько надобно, сынок. Сколько Бог даст.