— А ты вспомни, — Ульяна говорила тихо, чтобы не разбудить сына. — Батюшка мой, князь Дмитрий, царствие ему небесное, Глеба при себе воеводой держал. Хорош Глеб в ратном деле, батюшка его ценил. А когда я одна у него осталась, то порешил батюшка, что лучше свою дочь за своего же воеводу отдать, чем чужому князю княжество уступить.

Настасья кивнула. Она это помнила. Уже тогда была при Ульяне.

— Только батюшка мой был разумником да затейником великим, — продолжила княгиня, и тень улыбки дрогнула на её губах. — Он Глеба возвысил, но наследником своим назвал не его, а моего сына. Так и прописал в грамотке, а видоками (свидетелями) бояр своих назначил. Глеб — князь, да только покуда Данилка не вырос. А вырастет и сядет на место моего отца.

— И Глеб Андреевич это стерпел?

Ульяна горестно вздохнула. Не ей было судить отца, но его решение дорого ей обошлось.

— Батюшка волю свою высказал лишь незадолго до смерти... Четыре года назад.

Княгиня хотела бы сказать, что тогда-то всё и началось, но знала, что нет.

Муж никогда её не любил, но пока не ведал, что не станет князем в своём праве, особо не обижал. Может, отца её страшился. Может, не было ему до жены дела.

А вот как про волю князя Дмитрия прознал...

Правда, к Алёнке захаживать Глеб начал много раньше. Уж трёх мальчишек она ему народить успела. Старшему годков побольше, чем Данилке было.

А как князя Дмитрия не стало, полюбовницу свою Глеб в тереме поселил. При живой жене. А просьбы Ульяны не позорить перед людьми отскакивали от него, как от стенки.

— Стало быть... — Настасья заговорила медленно, будто сама себе не верила, — стало быть, коли ты и Данилка сгинете...

— То наследника нет, — кивнула Ульяна. — И Глеб станет князем.

Настасья перекрестилась в темноте.

— Змей, — прошептала она. — Ну, змей ползучий. Неужто нарочно он... Нарочно нас сюда заманил?

— Не ведаю, — ответила Ульяна. — Может, и не замышлял он наперёд дурного... Но когда хан предложил, он не задумался ни на миг. Никогда не забуду, как увидала у него в глазах облегчение...

Настасья легла обратно и долго сопела в темноте. Потом сказала глухо.

— Ульяна Дмитриевна. Ты уж прости, что так скажу... но дурак Глеб Андреевич. Змей да дурак. Мыслит, бояре твоего отца ему это спустят?

— А кто им скажет? — Ульяна устало прикрыла глаза. — Кто расскажет, как было? Глеб воротится да скажет, что сгинули мы с сыном.... Погорюет маленько, и всё.

Настасья замолчала, а потом вдруг судорожно вскликнула.

— Княгинюшка, так он же тебя и сына... на верную погибель оставил?..

— Тише, — шикнула Ульяна. — Данилку разбудишь. Он отец ему, какой ни есть.

Мальчик как раз зашевелился беспокойно, и она повернулась к нему, вглядываясь в бледное лицо сына. Даниил лицом пошёл в неё и от отца не взял почти ничего. Волосы у него были того же цвета спелой пшеницы, что и у Ульяны. Глаза — васильковые, как у матери.

Может, потому Глеб подспудно и невзлюбил сына, так похожего на нелюбимую жену.

— Потому я и говорю тебе, Настасья, чтобы уезжала ты, — убедившись, что сын крепко спит, вновь заговорила Ульяна и посмотрела на женщину. — Неведомо, что здесь с нами станет да зачем мы хану… Его слово — что ветер в степи. Нынче он отпустил вас, а завтра может и передумать. Потому надобно вам поторопиться.

Настасья упрямо мотнула головой.

— Не уйду от тебя, матушка. И не говори мне о том боле, коли обидеть не хочешь.

Ульяна закрыла глаза. Не было сил ни спорить, ни благодарить. Она лежала, слушая ровное дыхание сына и далёкий вой какого-то зверя, и в один миг усталость и горе сомкнулись над ней, как тёмная вода, и она уснула, провалившись в черноту.

Проснулась она от холода. Костёр в очаге давно прогорел. За войлочными стенами юрты было тихо, только в вышине, сквозь дымовое отверстие, серело предрассветное небо.

Вскоре полог откинулся, и в юрту скользнула девочка. Тоненькая, невысокая, лет тринадцати от силы, с длинной тёмной косой и круглым скуластым лицом. В руках она держала кувшин с водой и деревянную миску. Поставила и то и другое на пол и замерла, глядя на Ульяну испуганными чёрными глазами. Как зверёк, готовый метнуться прочь при первом резком движении.

— Ишь ты, — Настасья уже проснулась и села, поправляя сбившийся повойник. — Это что же, девку теремную нам прислали?

Девочка вздрогнула от её голоса, но не убежала. Ткнула пальцем в кувшин, потом показала на лицо: умыться, мол. Потом указала на миску, в которой лежали всё те же пресные лепёшки и куски белого сухого творога. Поклонилась и села у полога, поджав под себя ноги, видно, ожидая приказаний.

Данилка сел на тюфяке, сонно протирая глаза.

— Матушка, это кто?

— Не ведаю, сынок.