Ратмир отвернулся и пошёл прочь, и широкая спина его мелькнула между юртами и пропала.

Данилка горестно вздохнул ему вслед, затем утёр рукавом нос и выпрямился.

— Куда его увели, мама?

— Дядьке Ратмиру нельзя теперь при нас быть. Он воин, а мы здесь в полоне (в плену)... — тихо ответила Ульяна.

К ним со спины шагнули двое ханских воинов и жестами указали следовать за ними. Ульяну с сыном и её духовника, отца Никона, провели через всю ханскую ставку.

Вокруг тесно стояли юрты. Дым от костров стелился понизу, пахло варёным мясом, кислым молоком и конским потом. Чужие женщины, закутанные в тёмные ткани, провожали её взглядами. Босоногие ребятишки бежали следом. Мужчины оборачивались, переговаривались вполголоса.

Ульяна шла и глядела по сторонам. Она искала Глеба. Всё ещё искала, хотя умом понимала, что он давно уехал, что его здесь нет. Но взгляд сам цеплялся за каждую спину в тёмном кафтане.

Вдруг не уехал. Вдруг одумался...

Данилка, видно, тоже искал. Ульяна почувствовала, как сын вертит головой, и сжала его руку крепче.

Юрта, к которой их привели, стояла на краю ставки, у самого выпаса. Небольшая, из потемневшего войлока, с низким входом, затянутым пологом из шкуры. Рядом не было ничего: ни других юрт, ни костров, только трава, сколько хватало взора, и небо над ней.

Степняки, которые привели их, замерли у полога, скрестив на груди руки.

Они не уйдут, поняла Ульяна. Станут сторожить.

Внутри было темно и тесно. Несколько тюфяков лежали на полу, очаг был наполнен давно остывшей золой. В стороне валялся закопчённый котёл и стоял кувшин с водой. Пахло совсем не так, как в тереме. Запах был чужой. Лица были чужими. Всё было чужим...

Ульяне захотелось заплакать, но ради сына она сдержалась, а спустя миг откинулся полог, и в юрту, задыхаясь и путаясь в подоле, влетела Настасья.

Настасья Григорьевна была вдовой боярина. Детей им Бог им не послал, вотчина отошла мужниной родне, и Настасья осталась при княгине. Ей было под сорок, она была широка в кости, красна лицом и до того крепка на руку, что в тереме её побаивались все.

За ней, пригнувшись, шагнул отец Никон.

— Матушка-княгиня! — Настасья кинулась к ней, упала на колени, схватила за руки. Лицо у неё было мокрым от слёз, а повойник съехал на ухо. —Ратмира увели! Псы шелудивые! А князь... правда ли, что князь...

— Правда, — сказала Ульяна и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Глеб Андреевич... уехал. Мы с сыном теперь... при хане.

Настасья всхлипнула и прижала ладони ко рту, будто боялась, что вырвется крик.

— Глеб Андреевич за выкупом уехал, да, матушка? — спросила она с надеждой. — Так он разом обернётся... птицей прилетит...

Горло свело, и Ульяна не смогла выдавить ни звука. Только головой качнула и поглядела на женщину сухими глазами.

— Хан обещал отпустить моих людей. Дружину, возничих. Тебя тоже, Настасьюшка. Уезжай. Воротишься к себе, к родне мужниной. Нечего тебе здесь пропадать.

Настасья подняла голову и поглядела на неё так, будто Ульяна сказала что-то срамное.

— Куда это я поеду? — спросила она, и слёзы на щеках разом высохли. — К каким своим? К мужниной родне, что вотчину у меня отобрали да в три шеи вытолкали? Я при тебе двенадцать лет, матушка. С самой свадьбы твоей. Куда ты — туда и я. И не проси — не поеду.

— Я не ведаю, что с нами будет. Выберемся ли.

— И что с того? — боярыня шмыгнула носом и поправила повойник. — Не обижай меня, матушка-княгиня. Сказала: не поеду.

Настасья фыркнула и деловито подбоченилась.

— Как тебя я тут оставлю... с басурманами-то?

«Муж же мой оставил... как-то», — подумала Ульяна, но вслух говорить не стала. Перевела взгляд на отца Никона. Тот сидел, опершись на колени, и молчал. Лицо у него было серое и усталое, но светлые глаза глядели ясно.

— Отче, ты уезжай с дружиной. Покуда хан добрый.

Отец Никон поднял голову.

— Я — духовник твой, княгиня, — сказал он просто. — Я перед Богом за твою душу в ответе. Куда мне ехать от тебя? Стану здесь служить, молиться. Здесь не меньше Бога, чем на Руси.

Ульяна хотела вымолвить слово, но горло вновь перехватило, и она лишь молча кивнула, потому что, если бы заговорила, расплакалась бы. А плакать было нельзя. Не при сыне.

Княгиня провела ладонями по лицу и вновь подумала о муже. О том, как Глеб уезжал.

Обернулся ли хоть раз? Или гнал коня, не оглядываясь, и с каждой верстой ему делалось легче?

Потом она перестала о нём думать.

Когда стемнело, в юрту заглянула немолодая, приземистая женщина. Она не сказала ни слова, только поставила на пол деревянную миску и глиняный кувшин, а рядом положила тонкие лепёшки. Мельком взглянула на Ульяну и вышла.

Настасья первая склонилась над миской и понюхала.

— Баранина, — определила она, сморщив нос. — И жирно-то как...