Ульяна поднялась и первым делом плеснула себе в ладони из кувшина. Вода была холодная, и от неё по телу прошла крупная дрожь. Она умыла лицо, шею и руки. Настасья подала ей чистый убрус из дорожной сумы, которую каким-то чудом удалось сберечь. Ульяна расчесала волосы гребнем, заплела в косы, уложила вокруг головы и надела повойник. Поверх повойника повязала убрус, расправив концы на плечах.

Каждое движение было привычным, и от этого на мгновение показалось, что ничего не случилось, что она у себя в тереме, и сейчас войдёт девка с ковшом кваса, и в княжестве начнётся новый день.

Но терема не было. Был войлочный свод юрты и чужаки повсюду.

Княгиня одёрнула длинную, до пят, рубаху, под которой скрывалась ещё одна, исподняя, затянула пояс и накинула летник из тёмно-синего сукна с вышивкой по вороту и широким рукавам.

Следом за ней встали и все остальные.

Вчетвером они сидели над скудной трапезой, когда полог откинулся снова. Стражник заглянул в юрту, окинул их взглядом и что-то коротко сказал девочке-прислужнице. Та вскочила и повернулась к Ульяне. Залопотала быстро, сбивчиво, показывая рукой наружу, потом вспомнила одно русское слово и старательно его выговорила.

— Хан.

И снова указала рукой на полог.

Так Ульяна поняла, что её к себе зовёт хан. Она медленно поднялась, расправила летник и погладила убрус. Потом повернулась к сыну.

— Даниил, останешься здесь.

Мальчик вскинул подбородок.

— Я пойду с тобой, матушка.

— Нет. Нынче я пойду одна.

Он хотел возразить, она видела это по его лицу, по сжатым губам, по упрямой складке между бровей. Но слова так и не сорвались с языка, потому как на плечо ему легла ладонь отца Никона, духовника Ульяны.

— С княгиней пойду я.

Они вышли из юрты вдвоём и под неусыпным взором стражника отправились вслед за служанкой.

Утро было холодным и ясным. Вокруг лежала бескрайняя степь, залитая низким рассветным солнцем. Трава ещё серебрилась от росы, а в небо поднимался дым от утренних костров. Воздух пах полынью и свежестью, какой не бывает нигде, кроме степи.

Ульяна шла за стражником и на этот раз не искала взглядом Глеба. Она глядела перед собой и держала спину прямо, и люди, встречавшиеся по пути, оборачивались и смотрели ей вслед.

Большой ханский шатёр стоял в середине ставки. Стражник остановился у полога и кивнул ей: входи. А вот отцу Никону путь он преградил.

Ничего не оставалось: Ульяна перевела дыхание, расправила плечи и шагнула внутрь одна.

В ханском шатре вновь пахло густой неведомой сладостью. Как и вчера, когда она вошла в него первый раз. Так мало времени минуло, и так сильно переменилась её жизнь.

Накануне Ульяна стояла здесь мужней женой, княгиней своего княжества. Думала, что есть у неё защитник. И пусть не любит её, пусть глядит косо и винит во всех бедах, но они венчанные муж и жена, и Глеб перед Богом клялся защищать её, оберегать.

Нынче же... нынче Ульяна — пленница хана Тимура.

Она прошла вглубь шатра и остановилась в трёх шагах от возвышения. Хан Тимур сидел по-прежнему на мягких коврах, только одежда на нём была другая: тёмный халат, расшитый серебром, и мягкие сапоги.

Рядом с ним стоял давешний толмач, всё такой же сутулый, с бегающими глазами. Приближённых было меньше, чем вчера: двое по правую руку, один по левую.

Хан смотрел на неё. Молча и долго. Потом заговорил, и на этот раз речь его была длинной. Толмач переводил, запинаясь, подбирая слова.

— Хан говорит так. Муж твой — вор. Дани привёз мало. Половину утаил, половину разворовал. Хан не слепой, хан считать умеет. Таких князей на Руси нынче много стало. Думают, хан далеко, хан не увидит. Забыли страх. Деды их помнили, а внуки — забыли.

Ульяна слушала, опустив голову. Не из-за страха, пусть хана она и страшилась. Не хотела, чтобы заметили блеск в её глазах.

Толмач переводил, а в голове у неё, помимо воли, разворачивалось то, о чём она думала давно, ещё дома в тереме, когда вела разговоры с боярами. Она ведь была княжеской дочерью и с малых лет знала, как устроен мир между Русью и Ордой.

Орда слабела. Ханы менялись один за другим, убивали друг друга, делили власть, не успев её толком взять. Великая Замятня — так шёпотом называли русские князья то, что творилось в степи последние годы. Ордынские вельможи грызлись промеж себя, улусы (земли) откалывались, ханы ставили своих темников (воевод) и свергали чужих.

Дань, которую русские земли исправно платили десятилетиями, текла всё медленнее. Одни князья задерживали, другие не довозили, третьи и вовсе делали вид, что забыли.

— Хан устал от неверных слуг. Хан хочет порядка. Чтобы русские земли помнили, кто над ними стоит.

Толмач замолчал, а его хозяин взял чашу, стоявшую подле него, отпил и поставил обратно. Движения его были тяжёлые, неспешные, и Ульяна подумала, что он, наверное, давно уже немолод, что тело его устало, но глаза были живыми и острыми, и они не отпускали её ни на мгновение.

— Хан говорит, что ты дочь старого князя Дмитрия. Твой сын — наследник.